Интересно, почему у меня так много этюдов про смерть.
Наверно, чтобы это понять, нужен еще один этюд.
Потом.
__________________________________________
Так скажу: умирали чаще всего на рассвете, и местный лекарь, в общем, ничего предложить не мог — известные настойки не помогали, да и не прописывать ли кровопускание против лучей солнца? Это было бы совсем странно.
Зато пастор решил, что если умирают на рассвете, то это, разумеется, вампиры. Поэтому всем убитым нужно рубить головы, класть в гроб пучок чеснока и пробивать сердце осиновым колом. Уж сколько семей не судились с пастором из-за его кладбищенских проделок, но ему что с гуся вода. Служитель Божий же. Пригрозил судье страшным судом, ну а страшный суд страшнее мирского, ясное дело.
В принципе там еще чумной доктор в городок заезжал, но как приехал, так и уехал, разводя руками. Не наша, мол, епархия. Пузырей бубонных нет? Нет. Иных отеков, кашля, запахов нет? Нет. Ну вот и разбирайтесь как-нибудь без нашего цеха, а от внезапных смертей молитесь-ка лучше святому Христофору да запирайте двери на ночь.
Умирали на дороге, да. Едва солнце на горизонте вспыхнет, от околицы доносится чей-то крик — местные к этому давно привыкли и ничего, в общем, предпринимать не хотели, просто старались не выбираться без дела на улицу, а путника от того перекрестка отваживали. Да только не помогало. Пойдет пастух в поле, пойдет баба за стиркой, поедет мужик на ярмарку — вот и привет, жмур. А потом к нему еще прикоснуться боятся, думают, это миазм такой: дотронешься до внезапно смертного жмура — и сам туда же.
Про всадника только потом начали говорить. Мол, что ездит по ночам всадник в плаще, что-то вынюхивает. Ну сначала подумали, какой-нибудь шпик баронский или сборщик податей, ну да и черт с ним. А потом неделя пошла, вторая, вот и задумались, а ну как есть какая-то связь между этим самым шпиком и жмуриками, что так ровненько орут на рассвете, что хоть колокол с церкви снимай?..
А говорили разное. О том, что кляча худая и едва живая, но при этом способна скакать галопом ночь напролет без отдыха. О том, что возит он с собой не то палку, не то тяпку. О том, что плащ у всадника порван, а под плащом ничего нет (к черту ваш кабацкий смех, господа). Ну в общем думают, Мор пришел на землю и бегом в церковь креститься. А на утро, значит, пастор окочурился. Нашли его на перекрестке, а рядом — следы подков.
Потом нашли перепуганного до смерти сына бондаря. Падре, говорит сын бондаря, утром пошел на перекресток встречать Мор. Мор подъехал к нему, распахнул плащ — и как-то странно завибрировал воздух, словно крик доносится издалека, только в тот же самый момент пастор раскрыл рот от ужаса да таак и стоял как вкопанный. А потом у него ноги подкосились и он упал. А всадник поехал дальше.
Уж и не знали, что делать, но тут объявился некто в плаще цвета взрослой канарейки. Неулыбчивый, необщительный, сел себе в корчме и мед хлещет. Народ же подозрительный стал, все к нему и — кто таков, какого рода племени, чего позабыл тут. А он им и говорит — а я всадника вашего изводить приехал. Хаха, ну и придурок, подумали селяне, как же его извести, если даже слово Божье ему не страшно. А у вас есть другие предложения? — поинтересовался неизвестный. Ну селяне переглянулись, пожали плечами. И оставили неизвестного в покое.
Зато на рассвете все селение наблюдало за незнакомцем. Скрытно, конечно. Он ехал верхом на пегой крепкой лошадке и знал, что из-за ставней, из-за высоких заборов за ним наблюдают десятки глаз.
На перекрестке он остановился. По лугам стлался легкий туман. Воздух был сырой и промозглый, неизвестный глубже запахнулся в плащ. Закурил трубку.
Всадник явился с первым лучом рассвета. Неизвестный в канареечном плаще спокойно курил трубку, даже когда всадник подъехал близко и обдал его морозным дыханием. Неизвестный лишь усмехнулся.
Наверно, чтобы это понять, нужен еще один этюд.
Потом.
__________________________________________
Так скажу: умирали чаще всего на рассвете, и местный лекарь, в общем, ничего предложить не мог — известные настойки не помогали, да и не прописывать ли кровопускание против лучей солнца? Это было бы совсем странно.
Зато пастор решил, что если умирают на рассвете, то это, разумеется, вампиры. Поэтому всем убитым нужно рубить головы, класть в гроб пучок чеснока и пробивать сердце осиновым колом. Уж сколько семей не судились с пастором из-за его кладбищенских проделок, но ему что с гуся вода. Служитель Божий же. Пригрозил судье страшным судом, ну а страшный суд страшнее мирского, ясное дело.
В принципе там еще чумной доктор в городок заезжал, но как приехал, так и уехал, разводя руками. Не наша, мол, епархия. Пузырей бубонных нет? Нет. Иных отеков, кашля, запахов нет? Нет. Ну вот и разбирайтесь как-нибудь без нашего цеха, а от внезапных смертей молитесь-ка лучше святому Христофору да запирайте двери на ночь.
Умирали на дороге, да. Едва солнце на горизонте вспыхнет, от околицы доносится чей-то крик — местные к этому давно привыкли и ничего, в общем, предпринимать не хотели, просто старались не выбираться без дела на улицу, а путника от того перекрестка отваживали. Да только не помогало. Пойдет пастух в поле, пойдет баба за стиркой, поедет мужик на ярмарку — вот и привет, жмур. А потом к нему еще прикоснуться боятся, думают, это миазм такой: дотронешься до внезапно смертного жмура — и сам туда же.
Про всадника только потом начали говорить. Мол, что ездит по ночам всадник в плаще, что-то вынюхивает. Ну сначала подумали, какой-нибудь шпик баронский или сборщик податей, ну да и черт с ним. А потом неделя пошла, вторая, вот и задумались, а ну как есть какая-то связь между этим самым шпиком и жмуриками, что так ровненько орут на рассвете, что хоть колокол с церкви снимай?..
А говорили разное. О том, что кляча худая и едва живая, но при этом способна скакать галопом ночь напролет без отдыха. О том, что возит он с собой не то палку, не то тяпку. О том, что плащ у всадника порван, а под плащом ничего нет (к черту ваш кабацкий смех, господа). Ну в общем думают, Мор пришел на землю и бегом в церковь креститься. А на утро, значит, пастор окочурился. Нашли его на перекрестке, а рядом — следы подков.
Потом нашли перепуганного до смерти сына бондаря. Падре, говорит сын бондаря, утром пошел на перекресток встречать Мор. Мор подъехал к нему, распахнул плащ — и как-то странно завибрировал воздух, словно крик доносится издалека, только в тот же самый момент пастор раскрыл рот от ужаса да таак и стоял как вкопанный. А потом у него ноги подкосились и он упал. А всадник поехал дальше.
Уж и не знали, что делать, но тут объявился некто в плаще цвета взрослой канарейки. Неулыбчивый, необщительный, сел себе в корчме и мед хлещет. Народ же подозрительный стал, все к нему и — кто таков, какого рода племени, чего позабыл тут. А он им и говорит — а я всадника вашего изводить приехал. Хаха, ну и придурок, подумали селяне, как же его извести, если даже слово Божье ему не страшно. А у вас есть другие предложения? — поинтересовался неизвестный. Ну селяне переглянулись, пожали плечами. И оставили неизвестного в покое.
Зато на рассвете все селение наблюдало за незнакомцем. Скрытно, конечно. Он ехал верхом на пегой крепкой лошадке и знал, что из-за ставней, из-за высоких заборов за ним наблюдают десятки глаз.
На перекрестке он остановился. По лугам стлался легкий туман. Воздух был сырой и промозглый, неизвестный глубже запахнулся в плащ. Закурил трубку.
Всадник явился с первым лучом рассвета. Неизвестный в канареечном плаще спокойно курил трубку, даже когда всадник подъехал близко и обдал его морозным дыханием. Неизвестный лишь усмехнулся.