Талые воды

Религиозность может вообще не влиять на праведность человека. Нет, чаще всего влияет и это хорошо, так и должно быть. А с другой стороны, я видел примеры, когда люди не умея соответствовать высокой моральной планке отказывались от Истины вовсе.

Но фишка Истины в том, что даже не умея ей соответствовать ты не можешь не признавать её верности. В этом смысле я всегда осторожно отношусь к слову «ханжество». Потому что, разумеется, показное благочестие это плохо. Это вновь попытка произвести впечатление.

Однако человек может вполне искренне считать верным образ жизни до которого сам не дотягивает. Или даже которому не соответствует вовсе. Христианскому моральному идеалу вообще никто не соответствует. Именно боязнь упреков в лицемерии, ханжестве, фарисействе подчас вынуждает людей перестраивать свой этический стандарт. Отворачиваться от истины.

Я вырос в христианской среде и огромное количество моих сверстников ушло из церкви с примерной формулировкой «я не могу жить как христианин, значит я не христианин, надо быть честным». И их не упрекнешь в лицемерии.

При этом знал я и людей, чей образ жизни был весьма далёк от христианского идеала, и они приходили, каялись, уходили опять, снова возвращались. Но никогда не переставали называть себя христианами. Они не измеряли мир собой. Не делали себя мерилом морали. Часто их жизнь была куда менее праведна, чем у тех, кто оставил церковь. Но они всегда были мне бесконечно ближе.

Потому что позиция признания собственной слабости перед недостижимой Истиной, перед христианским идеалом гораздо сильнее, чем «честная» позиция отказа от истины только потому что ты не можешь до неё дотянуться. Лучше прослыть лицемером, чем отвернуться от блага, в которое искренне веришь.

Потому так и любим народом типаж «кающегося грешника», даже если его покаянное состояние временно. Таких людей отличает от ханжей умение не осуждать. Они не обязательно должны вываливать из шкафов все свои скелеты, совершать акты публичной исповеди. Они просто твердо верят с незыблемость Истины, знают как далеки от неё и не видят смысла в обличении тех, кто так же далек от неё как и они.

Аристократа сегодня представляют с теннисной ракеткой в глянцевом корте, или же с клюшкой для гольфа на залитом солнцем изумрудном поле. Но истинно аристократический спорт — это борьба.

Причём даже в сравнении с другими единоборствами, где превалирует ударная техника, аристократизм все равно за борьбой. А причина проста: аристократы это те, кто тысячелетиями носил доспех, а в доспехе ударная техника бесполезна. Против одоспешенного противника и удар топора-то не всегда эффективен, а уж пустой руки, даже в латной печатке — тем более.

Возьмем японцев. Главное японское единоборство, джиу-джитсу (нормальное, не бразильские понты) — это самурайские практики как свалить с ног, заломать или придушить противника в тяжелом доспехе. Удары там есть (особенно в современных модификациях), но в историческом арсенале приёмов ударов минимум — броски, болевые, удушения.

Дзюдо возникло как спортивная адаптация джиу-джитсу, как раз после революции Мэйдзи, когда самурайская звезда закатилась, а звезда массового спорта только начинала подниматься. От дзюдо произошло и наше родное самбо. Так что самбисты — в некотором смысле наши наследники самураев.

А вот ударное каратэ — тема окинавских крестьян. И занесено с материка. А все что занесено с материка — результат китайского влияния (даже если пришло, скажем, через Корею). В Китае, в отличие от многих других регионов, не было устойчивой традиции воинской одоспешенной аристократии (она там возникала только эпизодически). И китайские боевые искусства — это в основном ударные техники. Да, есть борьба шуайцзяо, но вы про нее скорее всего и не слышали даже, и ушу в целом у всех ассоциируется с ударами.

В европейской традиции все сложнее. Греки были не дураки порубиться по всякому. И аристократ Платон мог бы отправить вас в пещеру хоть прогибом, хоть правым хуком. Однако, скажем, спартанцы на олимпиадах крайне редко выступали в панкаратионе, предпочитая борьбу. Правда причина здесь другая: в греческой борьбе не было возможности досрочно сдаться, а значит спартанец не рисковал запятнать этой сдачей свою честь.

А в средневековье все опять похоже на Японию. Рыцарю без борьбы никак. В трактате XVI века «Рыцарская рукопашная борьба» Фабиана фон Ауэрсвальда собрано под сотню приемов и почти всё — броски и заломы, почти никаких ударов. Сохранился, кстати, сюжет что на дипломатической встрече как-то раз Генрих VIII (мощный дядька, видели по картинам) позвал раз на раз по борцовским правилам французского короля Франциска. А Франциск борьбой увлекался и положил Генриха «бретонским броском». Генрих тогда обиделся и заключил союз со Священной Римской империей.

Нет, это все не отменяет наличия почти у каждого народа какой-нибудь разновидности «крестьянской» борьбы. А ещё не отменяет бешеной эффективности в современном мире ударных техник.

Просто… Просто борьба это спорт философов, королей, рыцарей и самураев. Даже Господь Бог не удержался и вышел побороться с Иаковом — библейский факт.

Так что если вы сейчас думаете как бы самим размяться или куда записать детей — никакого падел-тенниса, сами понимаете.

Я в этом канале давно взял на себя роль «адвоката средневековья». Не потому что мне хочется идеализировать это время, а из-за огромного искажения нанесенного нанесённого нашим представлениям о нём столетиями просвещенческого мифотворчества.

Ответ на конкретный вопрос: «а что хорошего было в Средние века?» уж очень длинное дело, потому его лучше разбить на несколько текстов. Буду иногда публиковать такие заметочки.

Итак, первое из хорошего средневекового — это теоцентризм. На мой вкус это максимально здравое мировоззрение. Ничто из сущего не достойно быть в центре человеческого сознания, кроме Бога. Человек не ценен сам по себе. Он ценен как образ Божий. У человека есть права именно поэтому.

В сущности, сегодняшний кризис концепции прав человека имеет корни именно в секулярном мировоззрении. Нет убедительного секулярного ответа, почему бы не нарушить права другого, если ты точно уверен, что никто не узнает и это тебе никак не повредит. Особенно если речь идёт о личных правах, а не о политических. Августину приписывают фразу «Если Бог будет на первом месте, то все остальное будет на своём», точного подтверждения авторства нет, но оно и не важно, потому что это одна из главных истин человеческого бытия.

Теоцентризм сам по себе не панацея, конечно, но многие наши проблемы сегодня случились именно из-за утраты подобной оптики.

Второе из хорошего средневекового — это «объячееность» средневекового человека. Независимо от социального статуса всякий средневековый житель входил во множество структур — «ячеек». Был членом общины, прихода, гильдии, цеха, сословия, имел выраженную территориальную идентичность, крепкую связь с семьей, в конце концов. Все это обеспечивало человеку защиту, хотя и налагало определенные обязательства. В некотором смысле средневековый человек куда крепче стоял на ногах, чем наш современник-индивидуалист, живущий один в бетонной коробке и из социальных связей у которого только пара собутыльников, да сотня другая фолловеров.

С другим хорошим средневековым вернусь потом. Ну и дежурно замечаю: я б не вывез жизнь в средневековье. Это не было золотым веком. Туда не надо возвращаться. И так далее. Просто не было это и обителью беспросветной тьмы. Идеальных времен не бывает и средневековье не лучше, но и не особо хуже других. Подобные предпочтения обычно обосновываются скорее эстетически.

Я отношусь к традиционализму со сдержанным интересом. Скорее как к культурному феномену. Он для меня проходит по одному классу с фэнтези. Но я это говорю без тени унизительной иронии, ибо фэнтези считаю одним из важнейших культурных явлений прошлого, да и этого столетия.

Как-то я прочитал в книжке у одиозного АГД, что современному традиционализму не хватает «традиционализма для крестьян». Генон — брахманическая фигура, Эвола угарал по кшатрийству, и все норовят записать себя в одну из этих каст. Однако мы все в основном потомки крестьян, и нам непременно надлежит осмыслить «крестьянский логос», без этого никуда.

А «традиционализм для крестьян» существует — это же Кнут Гамсун. Да, он не теоретик, не оставил складной системы, только романы. Но ведь «Плоды Земли» это лучший гимн достоинству и величию жизни крестьянина. Человеку, который может заставить землю родить (для нас, городских, почти волшебнику). Гамсуновские крестьяне не борются с угнетателями, не восстают — они живут полной и истинной жизнью, презирая всё более накатывавший на них модерн. У них нет конфликта ни с «кшатриями», ни с «брахманами». Они знают к чему призваны и «бытийствуют» этим.

Город же у Гамсуна — источник пустоты. Не мерзости даже, а чего-то жалкого. В этом звучит балабановское:

Вот ты говорил, город — сила, а здесь слабые все.

В начале книги главный герой Исаак ведь не юнец, у него за спиной есть какая-то жизнь, но о ней в романе ни слова. Истинная жизнь Исаака начинается только с возвращением к земле. А его старший сын, гамсуновский Исав — Элессеус, оторвавшись от земли, превращается в городе в полное ничтожество. Продает истинное первородство за чечевичную похлёбку пустой городской суеты. Он не опускается, а именно что пустеет:

Он почти что ничто, если и чудовище, то весьма некрупное.

И главное, город убивает витальную силу. Женщины там начинают пренебрежительно легко относиться к детоубийству. Мужчины могут увиваться за девушками, но и только.

И как тут не прослезиться финальным словам бывшего ленсмана Гейслера:

…вы каждый день видите перед собой синеющие на горизонте цепи гор, они не выдуманы, это древние горы, они – из далекого прошлого, но для вас они – близкие друзья. Вы живете вместе с землей и небом, вы одно целое с ними, одно целое с этой ширью и незыблемостью бытия. Вам не нужен меч в руках, вы идете по жизни с пустыми руками и непокрытой головой, окруженные великой любовью. Смотри, вот она – природа, она принадлежит тебе и твоим близким! Человек и природа не палят друг в друга из пушек, они воздают друг другу должное, не соперничают, не состязаются ни в чем, они следуют друг за другом. И посреди всего этого – вы, обитатели Селланро. Горы, лес, болота, луга, небо и звезды – и все это не в малости и отмеренности, все это в беспредельности. Послушай меня, Сиверт: будь доволен! У вас есть все, чем жить, все, ради чего стоит жить, все, во что верить; вы рождаетесь и производите себе подобных, вы необходимы на земле. Вы поддерживаете жизнь. Из поколения в поколение вы возделываете землю, а когда умираете, ваше место заступают другие. Вот это-то и есть то самое, что называется вечной жизнью.

И как тут жителю мегаполиса не ощутить того самого щемящего чувства тоски.

О бесполезности самых лучших вещей сказано много. Доводилось набрасывать здесь об этом и мне.

Да, искусство, философия и их частные проявления с точки зрения «утилитарной пользы» смысла не имеют. Но вот что легко подметить: учебники по маркетингу, бизнесмены-советчики и иже с ними очень часто прибегают к такой формулировке: «Вы должны убедить потребителя, что ваш продукт ему необходим». И это далеко не всегда про товары первой необходимости.

То есть человек легко обходился без вашего продукта. Не погибал. Даже счастлив был возможно. А вы пришли и сочинили ему новую статью расходов. И теперь он на это деньги тратит. А ведь мог потратить на что-нибудь прекрасное.

Сегодняшний рынок и сегодняшняя структура потребительских расходов выходят далеко за пределы обычного человеческого комфорта. Они создают новый и новый комфорт плюс, а потом ещё плюс, ещё плюс и так до бесконечности. А расхожая истина гласит, что «комфортная среда — далеко не всегда полезная среда».

То есть создание для людей новых потребностей, без которых те прекрасно и счастливо жили — дело полезное. А работа с Вечным — так, блажь. Любопытный получается расклад.