несовременник

В книге «Мой парень Одри Лорд» есть строка «еврейский текст без силы и времени», и, возможно, она приложима к стихам и из нынешней подборки, особенно к стихотворению с посвящением «Уладу».

Если и есть сила, к которой обращено это стихотворение, то это сила не человека, а грунта. Но и грунт этот, иначе Grund, не имеет одной географии и одного языка: слово колеблется между русским и немецким, а возможно, отсылает и к идишу.

Каждое новое поколение остро нуждается в новом прочтении важных для него, этого поколения, авторов, пока они не превратились в «классиков» и пока ещё антипоэты не взяли их под своё покровительство, не позволяя поэтам делать то, что с ними нужно делать («Промчались дни мои – как бы оленей // Косящий бег» – вот настоящий Петрарка. Чей «неправильный» перевод? Кто автор оригинала? Осип Мандельштам).

Речь идет о том, что любой живой свидетель лжет. И только мертвые не лгут. Любой живой свидетель «партиен», он всегда чего-то не учитывает, более того – он уже с кем-то заключил договор, почему-то остался жив. И похоже Осип Мандельштам решает ту же дилемму, что позже решал Шаламов. Как писать «абсолютно»? Так, чтобы голоса жертв не были для тебя лишь возможностью говорить о себе и от себя. И писать о чем?

Я вижу в его поэзии натурфилософское основание, посредством которого он, как рядовой свидетель XX века, противостоял непостоянству и жестокости своего времени – до боли мерно, медленно и тихо.

Петер Хухель не стремится низвести ужас, не стремится его, наоборот, выделить в универсальной ткани – память поэтического слова, его чуткость и святость подчеркивают лишь истину. Зло, ниспосланное человеку, стихотворением лишь обретает свое место – украденное, вычеркнутое, спрятанное. Поэзия Петера Хухеля дает миру жить так, как он живет, как он создан, как есть.

Письмо столь высокой плотности неизбежно вызывает тревогу – не иссякнет ли витальность этого поэтического мира под тяжестью культурного архива, не превратится ли живая энергия культуры в статичный «сырьевой запас», а её субъектность – в пассивный «приёмник» чужого культурного кода, парализованный объёмом заимствований? Однако Мезенцева избегает этой реификации голоса радикальной сменой самой модальности работы с культурой. В современной ситуации, когда лотмановская семиосфера предстает пространством накопленного символического капитала, где каждое слово уже колонизировано традицией, а тыняновский «историко-литературный ряд» – мягким, но неумолимым диктатом идеологического аппарата литературы, навязывающего готовые формы, позы и способы мыслить, от поэта – и шире, от художника – требуются действия, направленные на внутреннее перераспределение традиции: захватить уже присвоенные культурой формы, нарушить закреплённые за ними режимы значения и вернуть их в состояние исторической незавершённости, где они перестают быть инструментами воспроизводства нормы и становятся ресурсом её оспаривания. Всё это Дарья Мезенцева успешно осуществляет: для неё канон, миф и классический сюжет – очевидный материал символической экспроприации.

Вот такое «никого». Сплошное движение. Может быть, пустоты, но – движения, которое всегда чревато и местом, и временем, и жизнью, и душой.

Душа говорит до затмения речи…

Русские слова, прячущиеся здесь как бы за венецианской маской, всегда вполне готовы ее откинуть – но тогда же выясняется, что тайна проникла и под нее. Эти тексты утверждают красоту в ее хватающей за локоть внезапности: они не то чтобы «умеют заставать врасплох», а только этим и занимаются, продлевая и умножая растерянное очарование, которое представляется мне их первоосновой.

Поэтическая подборка Татьяны Грауз, колеблясь между звуковыми частотами, постоянно подходит к одной и той же теме: обособленному человеческому существованию, которое при этом нуждается в существованиях вокруг себя. Грауз пишет о пористости воздуха, проницаемости голосов, потому что именно эти свойства позволяют одновременно сохранять единичное достоинство и мыслить себя в окружении других, пострадавших от вынужденного движения.

В простоте этих слов – прозрачная, скорбящая сила, обретаемая чистота. Так, может быть, белеют уже ослабевающие пальцы, не выдерживающие носимую тяжесть. Этой же чистотой послушен, к примеру, и снег, им покрытое молчащее поле. Сила эта не властвует, не стремится захватить, изменить насильно и яростно – она тиха, как вообще тихо всё сокровенное, испытываемое всерьёз, в пределах сердца.

Эта поэзия безжалостно предъявляет историческое повреждение речи, не пытаясь его замаскировать или сгладить: страдание в этих стихах не подлежит эстетической нейтрализации, и картина, прирастающая каждой последующей строчкой, обретает всё большую пронзительность.

Трепетным, глубоко личным отношением пронизаны все беседы поэта. В каждом из 12 видеоуроков Гандельсман раскрывает особую художественную картину мира, учит зрителя анализировать поэзию под новым углом. Этот курс не только знакомит с новыми именами, но и позволяет проследить преемственность поэтических эпох: от «поколения дворников и сторожей» до «новых тридцатилетних».