В начале Сири показалась Мадсу — тихому, измученному священнику, чья вера уже давно превратилась в ежедневный ритуал без огня не женщиной, а опухолью: яркой, пахнущей духами и страхом, наклеенной на стену его мирного, пыльного прихода. Она пришла без молитвы, без покаяния, с глазами, в которых не было ни трепета, ни тени раскаяния. Только пустота, отполированная до блеска, как стекло в витрине бутика.

Его прихожане шептались: «Это та самая модель… та, что с показа…» Он кивал, молчал, не смотрел ей в лицо. Её шаги по каменному полу церкви звучали, как треск ломающегося хрусталя — чужие, неуместные, оскорбительные. Он видел в ней не грешницу, а доказательство того, что мир стал бездуховным не потому, что люди забыли Бога, а потому что Бог перестал быть нужен. Она была живым символом того, что он не мог изменить. Её тело как выставленный на продажу алтарь, её взгляд как отвернувшаяся от иконы рука. Он не чувствовал к ней отвращения. Он чувствовал усталость. Усталость от того, что даже в церкви теперь приходят не за спасением, а за тишиной, и даже тишина не хочет их принимать.

Он не знал, что она пришла не потому, что искала утешение. Она пришла потому, что Виктор умер на её глазах, и впервые за всю её жизнь она не знала, что делать с пустотой, которая осталась после него. И Мадс, не понимая этого, просто думал: «Ещё одна жертва мира, который я не в силах остановить». Он не видел в ней силы. Он видел лишь оболочку. И пока он молился за души, которые не просили спасения, она стояла в углу, сжимая в руке кусок бумаги с номером телефона убийцы, и не знала, что её следующий шаг станет первым шагом к тому, чтобы стать живой. А он пока не знал, что её холод это не отсутствие души, а её последняя защита от того, что она уже потеряла.