ОЙ БЛЯ, БАБЧЕНКО ОЖИЛ
Воскрес, типа Иисус. Только тот торгашей из храма выгонял и в воду вино превращал, а этот сам был торгаш говном, и все вокруг тоже в говно превращал.
Что сказать? Был у нас на заводе такой — не то Саша, не то Петя, а может и Игорек. Весь интересный, литературу запрещенную читал и об Америке мечтал — тот еще долбарь, короче. Мужики с ним многие даже за руку не здоровались — мало ли что, потом не объяснишь никому.
А он очень переживал, что уважения ему от нас нет. И так, и так пытался — но мужики на его потуги не велись, и по-прежнему бить не били, но и не привечали. И вот однажды приходим в цех, а на его верстаке записка: так мол и так, в смерти моей никого прошу не винить.
Задумались мы тогда с мужиками. Помянули Игорька, или в крайнем случае Сашку. Решили, что если разобраться, нормальный пацан был, хоть и с припиздью. Севыч тогда речугу задвинул: покойся мол, с миром.
На следующий день приходим в цех: а он тут как тут, за верстаком. Ухмыляется еще: как я вас? Небось теперь-то поняли, кого потеряли?
Севыч, авторитетный был мужик, тут же у верстака егойную будку рашпилем и подправил. И потом еще пиздили его несколько раз, как припоминали фортель.
Ну а когда через год он и в самом деле от чего-то такого помер, никто уже о нем и не вспомнил. И уж точно речуг не толкал.
А упырь этот, Бабченко, пусть живет — в назидание.
Воскрес, типа Иисус. Только тот торгашей из храма выгонял и в воду вино превращал, а этот сам был торгаш говном, и все вокруг тоже в говно превращал.
Что сказать? Был у нас на заводе такой — не то Саша, не то Петя, а может и Игорек. Весь интересный, литературу запрещенную читал и об Америке мечтал — тот еще долбарь, короче. Мужики с ним многие даже за руку не здоровались — мало ли что, потом не объяснишь никому.
А он очень переживал, что уважения ему от нас нет. И так, и так пытался — но мужики на его потуги не велись, и по-прежнему бить не били, но и не привечали. И вот однажды приходим в цех, а на его верстаке записка: так мол и так, в смерти моей никого прошу не винить.
Задумались мы тогда с мужиками. Помянули Игорька, или в крайнем случае Сашку. Решили, что если разобраться, нормальный пацан был, хоть и с припиздью. Севыч тогда речугу задвинул: покойся мол, с миром.
На следующий день приходим в цех: а он тут как тут, за верстаком. Ухмыляется еще: как я вас? Небось теперь-то поняли, кого потеряли?
Севыч, авторитетный был мужик, тут же у верстака егойную будку рашпилем и подправил. И потом еще пиздили его несколько раз, как припоминали фортель.
Ну а когда через год он и в самом деле от чего-то такого помер, никто уже о нем и не вспомнил. И уж точно речуг не толкал.
А упырь этот, Бабченко, пусть живет — в назидание.