Евгения Просветова

Самые важные новости и их народную трактовку лучше всего узнавать в местах для курящих. Ежедневная выжимка топа актуальной повестки, которая у иного аналитика займёт полдня, в различных заведениях и конторах раздаётся даром. Идите туда, где урны, и будет вам свежий аналитический дайджест.

Конкретно на сегодня дела обстоят так. Первое: никто не боится чумы. Ни в Москве, ни в Питере, ни на Урале. Возможно, лёгкое беспокойство по этому поводу испытывает Иркутск, но скорее всего и там не особо в обмороке. Все привыкли ко всему. Ну, чума, ну кто-то же да выживет. Раньше вон некоторые выживали, иначе мы бы тут с вами не курили.

­ — А и правда, — думают потомки некоторых выживших, стоя поодаль. И не беспокоятся, действительно. Режим "переживаем за всё подряд" окончательно сломался, кажется, ещё лет пять назад. Теперь переживаем избирательно. Вот будут голову рубить — стоит того, чтоб напрячься. А чума — пф. Режима "отложенное переживание" достаточно.

Тревожная тема налогов в переложении курильщиков приобретает какой-то и вовсе водевильный характер. Типа, да-да, налоги, ужасно, конечно. Особенно ужасно, например, тем, кто продал элитную недвижимость за миллиард. Сколько там будет налога с такой сделки, тринадцать процентов? Курильщики считают, охают, проникаются и решают не жалеть миллиардеров. Ни сейчас, ни вообще.

Животрепещущих новостей сегодня, таким образом, ровно на одну сигарету. Вывод для тех, кто не успел или не захотел прочитать новости: чумы не боимся, миллиардеров не жалеем, день записываем в прекрасный.

Или, как минимум, в неплохой.

В метро час пик. Часть граждан скучковалась у дверей вагона, создав у прочих ощущение, что все хором собираются выходить.

Двери открываются, граждане стоят. Высокий юноша, осознав, что никто не сдвинется, строгим офисным голосом — коллеги, дайте выйти!

"Коллеги" враз раступаются, автоматом среагировав на рабочий официоз.

— Мерси! — выскочив из вагона, говорит юноша, благодарно кивнув в сторону граждан.

Ежевечерний ритуал города — работающая Москва возвращается по домам. Коллегиально.

Значит, всё в порядке в лучшем городе мира.

В мире людей все сюжеты, как известно, описаны ещё Вильямом нашим Шекспиром. А новостей в них не было ещё до Шекспира, примерно с позднего плейстоцена. Так что то, что каждому поколению по-прежнему интересно знать, кто с кем спит или дружит, связано исключительно с персоналиями. Поэтому про то, сколько раз и за кого вышла замуж Джей Ло, хоть раз читали все. Соцсети принесут инфу, даже если юзер вообще не про шоу-биз. Возможно, он не будет точно знать, чем занята Джей Ло вне своих романов. Однако её имя будет болтаться в его голове, воткнутое туда бессердечным ИИ.

Но, бывает, люди западают и на сюжеты с участием небрендированных персоналий. Например, довелось узнать, что одна женщина, не имеющая ни мировой, ни страновой, ни вообще хоть какой-то известности, полюбила. Любовь набросилась на неё, понятно, как убийца из-за угла. Женщина, подгоняемая небывалым выбросом кортизола в надпочечниках, бросила всё — мужа, работу и реноме приличной особы. Потом мужчина, когда гордость от обладания влюблённым в него трофеем поутихла, в свою очередь тоже бросил несчастную женщину и ушёл к её подруге. Женщина попробовала вернуться в семью. Семья сказала "да щаз прям!" — и выгнала её в загородный дом со всеми удобствами.

Женщина на семью не обиделась. Тем более, загородный дом. Не запила, не разожралась. Вообще ничего такого из набора "напрочь съехавший чердак". Она, напротив, мобилизовалась. Вымела из-под коврика профильного образования пыль, села за юридические документы и, пользуясь инсайдерской информацией — рассказанной её бывшим, подлецом, в порыве страсти — исполнила месть. Подлец давно сбежал и судится с экс-партнёрами, которых он годами обкрадывал. Перспективы у этих дел такие себе: бывшие партнёры злые, богатые и здесь, а подлец – изрядно ощипанный и там.

Женщина трудится юристом у партнёров своего бывшего, специализируется на темах конфликтного раздела бизнеса и с достоинством носит прозвище Гарпия. На прошлой неделе её работодатели предложили ей партнёрство.

Шекспир, конечно, придумал всё. А чего вдруг недопридумал – то допридумает ИИ. Но каждая история, где элементы сатисфакции стали реальностью, будет запоминаться и обсуждаться каждым поколением.

Потому что подлецы не переведутся. Впрочем, как и кортизол. В надпочечниках.

Молча ехали в лифте с немолодой моей соседкой, кивнув друг другу в качестве приветствия. Молча вышли из подъезда. А там — такая осень, такие листья, такое звенящее ощущение предзимья, что впору начать писать стихи. Ужасные, конечно, но сбацать что-то типа "осенние деньки прозрачны и легки" вполне возможно. И даже душеспасительно.

Соседка тоже остановилась, искала в сумке ключи от машины. Достала, оглянулась на меня и говорит с сарказмом — "А осень, главное, такая, будто всё нормально, да? Будто это. Как там. Приятна мне твоя прощальная краса".

Согласно кивнув ей и даже успев подумать, что таки это общее для русского человека — думать о поэзии осеннею порой — в дальнейшем участвовала с упоением.

Соседка села в машину, и, не закрывая дверь, продекламировала в мою сторону, краем глаза глядя в телефон — "Здоровью моему полезен русский холод! Легко и радостно играет в сердце кровь!".

— Натурально! — согласилась я.
— Все благ! — сказали мне, хлопнули, наконец, дверью и унеслись, играя в сердце кровью.

Легко и радостно, как мне показалось.

Два сюжета этого сентября как-то особенно обидели. Бывает такое — новости про в общем-то чужих людей воспринимаются как что-то личное.

Например, понятно, если вспомнить основные фильмы Киану Ривза, что ему как раз должно быть в районе шестидесяти. И, наверное, люди логичные так и делают. Чему удивляться, Ривзу шестьдесят два, нам тоже не шестнадцать.

Так-то да. Но некоторые помнят его тем, что в фильме "На гребне волны". Протяни руку, включи, он там и сейчас молод. А тут, в холодном космосе реальности, ему шестьдесят. И в ум не взять, как же так. Наверное, потому что и про себя тоже не очень понятно, как так вышло с пятьюдесятью.

И вот теперь умерла Влади. Имя, которое ничем не отзовётся у большинства двадцатилетних из-за той же стремительности жизни.

Но если помнить, что ты ехала из Сочи с родителями на поезде, а по вагону на длинной остановке ходили глухонемые продавцы и продавали те фотографии с Высоцким и Влади по... Задорого. Не помню, рубль? То это уже огромный фрагмент детских воспоминаний. Влади с Высоцким на фотке. Поезд. Глухонемые продавцы. Почему глухонемые? Они, что ли, держали торговлю всякой фигнёй в тех советских поездах? Наверное. Не знаю.

А теперь ни тех продавцов. Ни фотки, которую ты купила, пока родители не видели. Она потом долго валялась в их доме, рука не поднималась выкинуть, потому что ну Высоцкий же. Теперь вот Влади. И давным-давно нет той страны, где всё это происходило.

Разменян наш полтинник, дорогой Киану. Держись за сёрф веселей.

Падаю с сумкой в такси. Пожилой водитель, тихо "а, тут коротыш".

— Я?! — взвилась я.

Микроскопические люди очень не любят, когда им указывают на их микро-размер. В душе шпица триедины доберман, алабай и волкодав.

Водитель повернулся, посмотрел на мою микро-ярость и улыбнулся.
— Поездки короткие так называются, — объяснил он. — Тут ехать семь минут. Вот и коротыш.

Как будто я с первого раза не поняла, пф.

По одному там поводу вспомнили моду семидесятых. Все эти усы-щётки, длинные волосы, брюки-клёш и мужчины в обуви на каблуках. Следом, конечно, вспомнили наши вокально-инструментальные ансамбли, мерило тогдашней моды. Муж сходу назвал "Песняров" и "Самоцветы", моя память — каким-то удивившим меня саму кульбитом — внезапно выдала "Верасы". А воспоминание о ВИА "Ялла" с песней "Учкудук" раскрыло мне, что лет этак в пять я была юным меломаном.

— Прикинь, — сказал муж, — как неожиданно после них всех на эстраду выскочил кудлатый Леонтьев?
— Ой, — говорю, — он же тоже уже древность. Нынче дети понятия не имеют, кто это такой. Мы с тобой с этими усами забурились прям в палеозой. Представляешь, — взгрустнула я, — дети же про дельтаплан вообще не слышали.

И внутреннее зрение немедленно показало мне финальные кадры из художественного фильма "Родня" с закадровым исполнением дельтаплана.

И тут муж сказал, мол, да ладно дельтаплан, а помнишь у него песню-то? Эту. Как её? Аритмия?

Понятия не имея, о какой песне речь, я предложила на выбор гипертонию, астению и пневмонию. И добавила диабет, мало ли. Было по-прежнему непонятно, почему про них мог петь античный певец Леоньтев, но разговор очевидно свернул на викторину и надо было соответствовать.

Да какая пневмония, говорит муж, не то. Ну как же там. Ну песня же. О! Когда на стуле долго сидишь и наступают последствия?

Про геморрой я говорить не стала, поняв, что задача — всё же напрячься и вспомнить заболевание с окончанием на "ия". Атрофия! — говорю.

И тут память, этот Клондайк рандомных, неклассифицированных и сырых данных, что валяется кучами по чердаку, внезапно выдала — гиподинамия!

Была такая песня у нашего с вами соотечественника и современника, товарищи. Хоть, конечно, и неохота признаваться, что некоторые успели пожить при историческом материализме. Только не гуглите её, как я. Там Леонтьев образца 1986 года в жутких рюшечках.

Если рассудок и жизнь, ну, вы знаете.

— Вы, голубчик, приезжайте завтра часам к двенадцати, спокойно обсудим, без мессенджеров этих богопротивных, — сказал кто-то за спиной.

Напевно так, спокойно, как реченька.

Пока поворачивала голову, в ней уже сложился образ. Священник. Идёт неспешно, беседует по телефону с прихожанином.

Обернулась. От машины скорой идёт врач. Молодой. За ним — напарник. И свернули в переулок в шаге от меня.

Голубчик, вот же. И такая напевная речь. Легко ошибиться.

Или нет, какая ошибка. Те душу, эти тело. И не святые и те, и другие.

Но братия из свернувших в переулок всё же немножко святая. Самую малость.

Не то чтобы я не доверяла миру людей. И не то, чтобы я была уж очень критична к их обещаниям. Наверняка я не потеряла денег на финансовых пирамидах 90-х просто потому, что сначала была мала, а потом стала студенткой. И вложить в финансовую пирамиду могла разве что полпачки сигарет "Магна". Поэтому мне удалось сохранить некоторое доверие к людям.

Но иногда даже моя доверчивость трещит по швам. Слишком неправдоподобны обещания и чрезмерно заманчивы перспективы, не требующие вложений. На такие заманухи очень горазд ВК. Там коучи по образу жизни так и дышат друг другу во взмыленные созданием контента спины. Вот только что в потоке рекламы, среди которой я безуспешно пыталась найти хотя бы одного живого френда, пообещали меню на 7 дней, которое выжигает висцеральный жир бесплатно.

Вот положа руку на сердце, дорогие граждане с избытками жирков, признайтесь. Хоть один лишний грамм покидал вас бесплатно, не требуя усилий? Если вы скажете, что было и такое, когда вы лежали с какой-нибудь ангиной и жрать не могли совершенно, то какое же это бесплатно. А три ведра микстур по цене билетов на Камчатку и обратно? А трудозатраты на лежать и болеть?

Все это кровь, пот и слёзы. И деньги. Даже самую маленькую гантельку — и ту мир подгоняет только за некоторые суммы. Даже самый дешманский коврик для занятий. Даже исключительно простецкие кроссовки для бега стоят как кресло для гоночного болида.

Это если не говорить про то, как сложно не жрать на ночь. Какая сила воли стоит за вечерним высокобелковым творогом 0,5% жирности, заменяющим бургер с двойным сыром и соусом блю-чиз. Если монетизировать эту силу воли, как по мне, это пара мильонов ежевечерне.

Но идея прекрасная, конечно. Дал жиркам пять тыщ рублей, они собрали себя в котомочку — и айда куда-то вдаль. "Ах! —сказали бы мы им на прощанье. – Как это мило с вашей стороны!".

Лично мои жирки на боках только что явно заржали от этой мысли и сложились в явственную фигу в мой адрес.

Бесплатно, кстати.

Наверняка каждый хоть раз в жизни встречал настоящего громилу. Не того, что грабит честного налогоплательщика по тёмным переулкам. А такого обычного, бытового. В меру доброго из-за понимания, что может положить на собеседника руку и того раздавит. В меру приятного, научившегося прятать свои чрезвычайные мышцы под мягкие пиджаки шестьдесят четвёртого размера. В меру спокойного, потому что, если случится "вдруг что", выбить мужчину из равновесия можно только противотанковым гранатомётом.

Вот такой вот мужчина средних лет пришёл в приятный осенний денёчек в спортивный госпиталь. Всю жизнь тягать железо штука серьёзная, что-то потянул, записался к давно знакомому доктору. Глядь, а вместо давно знакомого доктора — очаровательное создание женского пола, по виду лет осьмнадцати.
— Плюти-плюти, - отнёсся к ней мужчина. — А где Пал Михалыч?
— Я за него, — говорит создание. — Пал Михалыч на срочной операции.
— Ах ты ж блин, — говорит мягкий пиджак шестьдесят четвёртого размера. — Ну, давайте с вами, штош. Вот у меня тут мышца, например.

Поговорили, собрались прощаться.
— А как вы справляетесь с запорами? — говорит создание напоследок.
Пиджак немного опешил, но собрался и ответил, что пока никак, стул, говорит, не шатается, не беспокойтесь.
— Нет, ну вы же едите вон сколько белка, — говорит создание.

Пиджак объясняет, что да, ест. А ещё у него две часовых тренировки в день. И много воды ежедневно.

— Ну как же, — говорит создание, — вот же у меня согласованное со всеми экспертами минздрава мнение, что такое количество белка ведёт к запорам. А тренировки — ну что тренировки, да и вода при таком питании, знаете, особо не влияет.

Пиджак шестьдесят четвертого размера говорит, что в следующий раз вынет Пал Михалыча прямо с операции. Потому что тот знает, как функционирует организм возрастного и опытного пауэрлифтера. Ещё пиджак, так уж вышло, почему-то затаил на средства от запоров. А на экспертов минздрава — не затаил. Говорит, ну что поделаешь, если есть стулья, должны же на них сидеть эксперты.

Плюти-плюти, говорит. Плюти-плюти.

Давно известно — если, конечно, изредка поглядывать на рекламу в вагонах поездов метро — что метрополитен набирает граждан на обучение и работу, пылесося рынок столичного труда. Многие, кто не видит себя через пять лет начальником команды тоннельных рабочих, сразу об этом забывают, но набор идёт и кадры обновляются. Заметить можно, и даже сложно не заметить, но это если смотреть. А мы, оказавшись в метро, в массе своей вдеваем наушники, смотрим в телефоны и живём по встроенному в столичного жителя навигатору-автопилоту. Он диктует: встань, поверни, уступи, обгони, держись правой стороны, уйди с прохода, не задумывайся.

Поэтому сложно враз осмыслить, как меняется мир метро. Запахи те же, маршруты те же, тужурки на сотрудниках метро тоже, кажется, не изменились. Полиция на входах в станции привычна и давно вписалась в интерьеры вестибюлей и переходов. Разве что, по ощущениям, стало меньше музыкантов, что догоняют пассажира в спину непременным вальсом Доги или прекрасным далёком, которое не выполнило детской просьбы и всё же стало к нам жестоким. В той степени, чтобы большинство выжило. Но затаило, ох, затаило.

Однако иногда перемены в метро — константе Москвы, мере спокойствия и стабильного функционирования огромного организма города — бросаются на человека сами. Севший правый наушник издаст призыв "ой, всё!", пассажир остановится, нашаривая в сумке контейнер для подзарядки — и случайно взглянет на прибывающий состав. А там на месте машиниста до того красивая девочка лет — да божечки, есть ли ей хотя бы двадцать?! — что пассажир обомлеет и рассияется. И она, перехватив его взгляд, тоже улыбнётся. Пассажир будет ехать, знать, что его везёт красивая девочка с крупными веснушками на носу, и думать — когда это такие девочки разбавили коллектив вечно суровых дядь и возрастных тёть?

А потом пассажир выйдет на своей станции, ускорится, обгоняя неторопливых, и почти уткнётся носом в метрошный жилет седого мужчины лет пятидесяти. Поднимет глаза, а там — аккуратно выбритая шкиперская борода, прямой нос, зелёные глаза, серьга в ухе — дежурный по станции. И пассажир поймёт, наконец, что значит слово метросексуал. Не то, что он себе думал, читая лет двадцать назад журнал "Космополитен". И с некоторым пренебрежением глядя на фотки назначенных журналом метросексуалов с модно торчащими из джинсов трусами.

Дежурный по станции дежурно глянет на залипшего пассажира и пошагает дальше, дыша жилетом и инструкцией. А пассажир отправится в московскую наружу, здорово поменяв мнение о подземном народце. Граждане женщины, пассажир в моём лице ответственно заявляет: метросексуалы — в метро.

Вы приглядитесь, приглядитесь.

В русском языке слово "оказывается" играет отдельную, очень важную роль. Иногда — определяющую. Оказывается, она ему изменила. Оказывается, из зарплаты вычли премию. Оказывается, они не так поняли задачу.

Первое "оказывается" заканчивается разводом. Ну, при хорошем исходе.

Второе, как правило, скандалом. Между работодателем и изумлённым работником.

Третье "оказывается" может обернуться как гениальным открытием, так и впустую потраченным временем коллектива. Впрочем, может закончиться и разводом, и скандалом, и упоением битвы, и чем только не.

Оказывается, число каналов и пабликов, пишущих о фильмах ужасов, растёт. Казалось бы, в наше нелёгкое время, когда силы зла властвуют безраздельно, упороться ещё и по фильмам ужасов? А вот.

Невероятно вынослив человек. Оказывается.

Останавливаться на поговорить с мамами малышей всегда отличный выбор. А в наши сумасшедшие времена такие беседы ещё и терапия.

У одной мамы под сорок дочке скоро год. У них есть такса, немногим старше дочки. Дочка сидит на руках зарёванная, мама стоит запыхавшаяся. Рядом — коляска и такса с обычным таксиным лицом, желающим сейчас же начать бегать по потолку. Но она стоит и терпит, она наказана.

— Как ваша девочка? — спрашивает маму доброжелательная тётя.
— Наша девочка, — говорит мама, поздоровавшись, — только что вместе с нашей таксой (такса делает вид, что не знает эту женщину) подобрали с газона шкурку банана. И съели её по-братски.

Такса, соскучившись, ищет точку опоры, чтобы перевернуть землю. Девочка тянет растопыренную ручку к таксе, мол, обожди, я сейчас помогу!

— А у меня колесо в коляске заблокировалось. Я на минуту, на полминуты отвернулась! — говорит мама.

Эта вечная мамина вина за то, что детский мир хаотичен и неуправляем. За то, что недоглядела. За то, что должна была предвидеть, будто она телепат.

Девочку ставят на асфальт, она, всхлипнув, топает к таксе, а дальше они на глазах превращаются в ртуть. Даже если вылупиться на них в четыре глаза, нет уверенности, что можно полностью уследить за их перемещениями.

Но мама всё равно виноватится. И расстроенно вытирает лицо грязной салфеткой, которой оттирала банан с дочки.

Мамы. Щаз же прекратите. Вспомните себя.
— Боже, вы ели землю?!
— Только кусочек! Она невкусная!

А тут банановая шкурка. Деликатес.

Забегала в гости к одной из моих совершенно прелестных старших родственниц. Сели на кухне курить и пить кофе. Я увидела крохотную джезву, которую помню ещё детской памятью, и обрадовалась, что она жива, хоть и изрядно потрёпана временем. Мне было лет, наверное, семь, когда мы с ней познакомились. Логично, что обе мы за эти годы совсем не помолодели. Слегка потёрлись, пообтрепались, но — если нас с нею поставить в сумерках спиной к окну — сойдём и за новых, и за очень изящных. Есть ещё некоторый порох, чай, никто про нас с нею ещё не сказал дядьМитиным голосом "ой, а ей уж восемьдесят!". А вот моя старшая родственница как раз приближается к возрасту таких дядьМитиных восклицаний. И я как-то иначе на неё глянула: джезва эта, я сама, что помнит старшую родственницу совсем юной — навеяло.

Она по-прежнему красива. Очень. Как вдоль дорожек, по которым она ходила в молодости, складывались штабеля поклонников, что вы! Глаза стального цвета сохранили молодую яркость, губы — форму, седые волосы ей идут, а голос, боже мой, её голос. Низкий для женщины, но с той редкой, интимной хрипотцой, которая сразу записывает женщину, будь она в триста раз менее красива, чем моя тётя, в похитительницы сердец. В навечный вамп.

Я доставала очередную сигарету, глянула на стол, а там блокнотик с испанским. Она его учит.
— А что? — говорю. — Как твой испанский?
Смеётся. Говорит, шестой год учит и пока как-то. Ну, как. Что-то простенькое может сказать. Прочитать. Детский мультик понять. Сказку. Смысл новости. Пляжный, в общем, испанский. Собирались они не так давно со своей группой "испанцев", отмечали пятилетие знакомства. Выяснили, что испанский знают, скажем так, не очень. А друг друга — очень. С кем-то дружат. С другими — приятно общаются.

— Это вы, — говорит, — пока ещё достигаторы, детка. Быстрее, выше, сильнее. Недосып, перегруз, некогда выдохнуть, бегом-бегом, пищевая цепочка зовёт.

Она не продолжает про "а мы". И не предлагает своей мудрости. Она трогает блокнот с испанским, аккуратно ведя ногтем по обложке. Затягивается, улыбается, и я знаю, что бы она сказала.

В мире всё настолько незаконченное и несовершенное, детка. И ты мало что закончишь и совершишь. Я уже понимаю это, а ты пока нет. Но, раз уже задумываешься, то, значит, додумаешься. А я пока ещё кофе нам поставлю.

И да, поставила.

Перетряхивание шкафов в связи с наступившей осенью вышло суетным. Блиц-аудит привёл к выводу, что носить, конечно, нечего. И что ни я не узнаю осенние вещи, ни они меня. Малознакомые мы смотрели друг на друга с пессимизмом. С чем это носить? — думала я. Не надо нас носить, повесь и уходи! — явно думали они.

В голове всплыло размытое утверждение какого-то забытого стилиста про "важна сочетаемость", после чего стало решительно необходимо в который раз нагуглить про типы тёть по времени года — кто я там, зима? Всё время забываю. Пошла гуглить, преступно опаздывая с рабочими задачами. Но как продуманная женщина я расставила приоритеты, решив, что намного важнее срочной работы в сотый раз узнать мой тип по времени года. И тут же его забыть, ни разу не применив.

Не дойдя до типов внешности, свернула на ссылку "кожаные куртки как у Кейли Х…". Как человек, которому нафиг не нужна кожаная куртка, испытала острый приступ желания узнать, какие же куртки у Кейли. Только фамилию не успела прочитать, рекламный баннер на глазах сменился на другой.

А, думаю, ладно. Сейчас мне поисковик выдаст эту Кейли. Раз она модная, известная и в куртке. Поисковик выдал. Кейли Хигнелл. Слушайте, такая тётя интересная оказалась. Британский спец по соцобеспечению, специализируется на темах долгов, жилья и прочего такого остросоциального. Наумнячившись, я села, посмотрела на кружку с кофе и думаю — а чего меня с утра подорвало читать про тётю из страны, над которой никогда не заходит солнце? Ну, раньше не заходило.

Вот знаете, не ругайте детей за калейдоскопичность мышления. Давайте посмотрим на нас, грешных. Мои утренние кофейные полчаса наедине с шайтан-ноутом сожрали время, нахлобучили ненужным знанием, оставили послевкусие тотального кретинизма — и ноль полезных знаний.

Носить нечего. Мы с вещами чужие. Тип внешности неопознан. Нафиг не нужная куртка довела до нафиг не нужной британской тёти. Кто такая исходная Кейли Х. в куртке, чтоб ей провалиться, вообще покрыто мраком. Осталось спеть дребезжащим голосом про костры рябин — и всё, и в клинику профессора Стравинского.

Заинтересованный исследователь, желающий в возрасте от 40 лет и далее оставаться если не молодым, то хотя бы не в форме шара, часто исследует полезное. Кто-то даже получает корочки фитенс-тренера, чтобы с высокой степенью уверенности присоединиться к сократовскому тезису "я знаю, что ничего не знаю". И исследует полезное со здоровым скепсисом в свой адрес.

Однако невозможно равнодушно пройти мимо оптимистичных картинок, изготовленных юношеством. Означенное юношество утверждает, что прогресс в упражнении "планка" достигается шутя. Начинайте, — говорит юношество, — с 30 секунд. И к концу месяца, постепенно наращивая темп, вы будете стоять в планке пять минут.

Пять минут? — удивляется некоторый фитнес-тренер. Он стоит в планке три минуты, и они дались ему вовсе не за месяц. Пять минут? — изумляется Мариночка Сергеевна, сотрудница отдела кадров тридцати пяти лет. Она стоит в планке полторы минуты и справедливо считает себя Николаем Цискаридзе. Пять минут?! — вторит ей строитель Виталий, вчера отметивший сорокалетие. Он только что проверил, сколько в состоянии похмелья может бороться с гравитацией, и упражнение планка бросило его лицом в ковёр уже на третьей секунде.

Но юношество не знает, что старшее поколение давным-давно испробовало это всё на себе и в курсе, что почём. Юношество запросило у ИИ этапы прогресса упражнения "планка", тупо скопировало это себе в канал с названием "Дофига здоровья" и катается на стуле ужасно весёлое и здоровое. В прекраснейшей физической форме. До планки ему, двадцатилетнему раздолбаю, ещё лет двадцать. Потому что он не тренер, как врёт в канале, он юношество, у него четвёртый курс вуза и вся жизнь впереди.

Должны ли мы порицать юношество? Да ни боже мой. Разве только немножко завидовать. И вовсе даже не физической форме. А беспечности. И, конечно, оптимизму про пять минут в планке.

Ах, эта молодость.

Москва сегодня представлена разнонаправленными тенденциями моды. Шорты и футболки соседствуют с плащами и толстовками, а шлёпанцы — с кроссовками и в редких случаях уже и с сапогами.

Оптимисты в шортах весело смотрят на пессимистов без шортов. А мы такие себе под нос — это не пессимизм, деточки, это опыт.

И бабушкин голос в голове, строго — жар костей не ломит, ну-ка быстро надела куртку!

Надела, родная, надела.

Каждый раз, когда мне приходит в голову мысль, что вот, с самыми близкими людьми я говорю – наконец-то! – на одном языке, выясняется, что это не так. Почему я периодически думаю, что язык один? К примеру, мы с мужем хором, одними сложными формулировками, оцениваем что-то, только что произошедшее в мире. Одинаково, слово в слово.

— Боже, — думаю я тогда. — Нам можно даже не разговаривать. Единение, понимание, полный контакт.

И представляю, что в моей глубокой старости я умираю, так и не сообщив, где же я должна быть похоронена. У меня с этим сложно, мне отчего-то важно, будет ли развеян мой прах, например, на Памире, или родным и близким придётся лететь на Марс. Чтобы засорить там космос моими скромными останками.

И вот, допустим, я не успеваю решить, где же меня развеять, как хоп — и я уже не в этом мире. Но мы же достигли невероятной когнитивной близости, так что мой муж быстро возьмёт себя в руки и скажет остальному семейству, где я хотела бы быть развеянной. И я гляну на него с небес, растрогаюсь напоследок, а потом душа моя полетит туда, куда положено. Так иногда думаю я.

Тем временем мы с мужем ходим в одну цирюльню. Давно и постоянно, коллектив нам уже как родной. И вот одна из тамошних девочек месяца три-четыре назад отстригла роскошные длинные волосы. Просто вжик! — и под расческу. Потом перекрасила оставшийся блонд в радикально чёрный цвет. Потом ужаснулась и давай его сращивать и смывать химическими средствами. Потом цвет волос приобрёл невнятную серость. Которую всем коллективом решили покрасить в блонд. Я недавно там была, и та девочка как раз сидела и обесцвечивалась. А я не видела итога, убежала.

Всё это время, как мне казалось, муж был несомненно погружён в эти перипетии. Он несколько раз там стригся за эти месяцы.

— Ну как Марине вновь быть блондинкой? — спрашиваю я его, вернувшегося из цирюльни.
— Э? — говорит он.
— Ну Марина! Снова блондинка! Как ей?! — настаиваю я.
— Понятия не имею, — говорит муж. — Я не смотрел. Поздоровался. Сел. Подстригся. Ушёл.

Приходится признать, что с полной когнитивной близостью я поспешила.

Про прах придётся решать самой.