РАДИОСТАНЦИЯ СЕДЬМОЙ ШЛЮЗ

Такой вот не очень характерный для меня довольно старый текст из черновиков:

1

Горит слово на языке, горят щёки на ветру, горит мой день. Очищая шелуху всех речей, склёвывая требуху, стану ничей. Вот вся моя коллекция дней-ночей. Останки замка, где решались судьбы, останки неприступного замка стали загоном для скота: коров, коз, овец. Корова, кров, кровь. Я же собираю птичий щебет, рассыпанный по замковой площади. Теперь там деревья.

2

Наступило гражданское лето, все едут смотреть на конец света, где мальчик сидит у края пруда и бросает камушки в воду, но нет на воде кругов. Вечер уходит на север, ветер уходит на юг, а у них всегда воскресение, песни поют.

3

Не говори о кротовых норах, о смене пейзажей, о зелёных лучах на закате. Зевок разрывает твой рот, но кто это там поёт за окном автобуса, проезжающего мимо самого интересного в твоей жизни? Люди на дороге сменяют людей за прилавками, маятник Фуко качается от обычного ветра, земля уже давно стоит на одном месте, и яблоки в райском саду гниют на ветках. Я слышал, как кричал петух, но ты ещё не отрёкся три раза.

4

На складе вторсырья протекает жизнь твоя. Если сжёг черновики — будут новые стихи. Точка зрения и точка кипения совпадают. Это мёртвая точка, а мне нужна точка живая. Живая вода ручья. Не говори мне о рае мы его не знаем. Измазаны губы молчанием, и волны белого шума бьются у наших ног. И мы снова в мёртвой точке, у разбитого фургона. В точке невозврата, за которую не закрепиться, да и не надо. Ты увидишь себя со стороны обратной — то ли в крови, то ли в пасте томатной, то ли в кино снимался, то ли вышел из ада.

5

Я заполнил словами дом, сам сел в угол. В красном углу — иконы, в синем углу — каменная рыба, в чёрном углу – тень, а я – непонятно в каком. Так сидел я долго, пока ты не забыл меня. Тогда я ушёл. В городе возле мусорных баков я счищал с земли имена как шкурку со спелого апельсина: под ней — неясные фигуры, синяя глубина, заячьи следы и следы оленя, белый снег. Я очищал, я лущил эту землю, и она становилась все меньше, лишь оставалось неясным имя бака куда летели очистки.

6

Я был в городе, в церковной лавке, где продают маленькие вертепы, где в альпийском снегу заячьи следы и следы оленя ведут к тёплой пещере, где спит сладко младенец.
Но почему в моих снах красный снег, воробьи клюют хлеб, и вино течет по камням. Хлеб — Его тело, его клюют воробьи. Вино — Его кровь, растеклось по земле.
Волхвы идут по вселенскому льду. Заячьи следы и оленьи складываются в фигуры — сначала неясные, потом более чёткие. Лед потрескался — трещины, за которыми тьма, десяток иероглифов, определяющих судьбу столь же неясно, как пустая чёрная доска в следах формул. Но все рано – это табула раса. И я не позволю убить черепаху для твоих гаданий.

* * *

Много в нашем музее
чемоданов, сундуков,
ящиков и шкафов,
в них всякие ценности,
священные ценности,
доступные работникам
только по специальному распоряжению,
но никто из нас
его не получал.

И хотя у нас есть ключи,
мы ничего не открываем,
только протираем пыль
с крышек и замков,
иногда перекладываем чемоданы
меняя экспозицию…
Камеры видеонаблюдения
фиксируют каждый наш шаг.

Мы даже не знаем,
кто наблюдает за нами,
Говорят, если меньше знаешь,
то лучше спишь…

Но как обжигают ключи,
когда их в руке сжимаешь.

ФБ напомнил о написанном несколько лет назад и забытом мной стишке, видимо написался он прямо в мессенджере и переносить его оттуда на комп я не стал. А теперь помещаю здесь РАЗГОВОР ПЕНСИОНЕРОВ

Петрополь, Янтарь, Жигули, Бочонок —
в извилистом пути памяти
остались названия баров,
но как звали тех девчонок
с которыми мы шли переулками и дворами,

веселились до утра на каком то флэту,
я забыл эту, ты забыл ту,
и они, должно быть, нас также забыли.
— Ладно, забили.
— Значит, только бары и были…

ЗВОНОК
Памяти Джорджа (вчера у него был день рождения)

В моей мастерской,
где множество старых вещей,
что давно уже больше чем просто вещи,
вдруг зазвонил телефон
с оборванными проводами,
с диском, на котором и буквы и цифры,
я с трудом поднял трубку,
она была тяжела как гиря,
и услышал голос своего друга,
его не перепутать ни с кем в эфире:

— Я тут теперь веду передачи,
все больше о музыке,
но можно добавить поэзию,
что ты об этом думаешь,
ты сам говорил,
надо позволить цвести всем цветам.
Я отвечаю: – Не знаю,
может, еще не время,
лучше расскажи как ты там.

— Да так, здесь тоже трам-тарарм,
ко многому неограниченный доступ,
но хороших микрофонов так и нет,
зато отлично выставлен свет,
и я вижу, как пляшет воздух
под щелчки кастаньет.

Мне на передачи звонят люди,
одни требуют интервью с Моцартом,
другие с Егором,
я отвечаю, что все это будет,
все это будет скоро,
а пока слушайте тишину,
и услышите и Моцарта, и Егора,
ты меня понимаешь?

Я молча киваю в ответ.

Стихотворение о том, как я в конце семидесятых вместе с одной очень милой барышней строил лестницу в никуда.

Мы строили лестницу
от клуба к будущему стадиону,
который должен был вырасти на болоте,
где по дверцы кабины завяз трактор
красного цвета.

Мы ставили опалубку
на крутом склоне,
заливали бетоном
ступень за ступенью.

Это была не лестница в небо
из песни, начало которой
я научился играть на гитаре
в десятом классе,
скорее – лестница вниз.

В перерывах между работой
поджидая очередную машину,
мы сидели на корне сосны
и пили портвейн
прямо из бутылки.

Золотой солдат
возле клуба
и каменная девушка с цветами
нам не мешали.

Мы передавали друг другу бутылку,
и когда дело дошло до поцелуев,
пришла очередная машина,
пришлось вставать и брать лопаты.

Ты мне сказала: -- Похоже
эта лестница в никуда,
стадион здесь вряд ли построят.
Я же поправил: -- Никуда не бывает,
скорее, в куда-нибудь.

Провожая машину, я заметил
следы жёлтой краски
на букете цветов
в руках каменной девы --
словно часть золотого солдата.

праздник закончился быстро:
грузовики шли без перерыва,
и ровняя ступени,
я знал, что когда мы закончим,
ты уедешь с последней машиной,
а я пойду вниз, где в болоте
стоит красный трактор.

Я увижу народ на трибунах,
цветных футболистов, зелёное поле,
и мяч, летящий в пустые ворота.

Написался вот такой текст. Возможно его навеял песок из клипа Нуар Дезир.... Но их песня совсем о другом.


* * *

Мальчик лежит на песке
животом вниз,
гребёт руками
оставляя круги,
словно следы
крыльев птицы,

мама целует – сынок,
поцелуи как ветерок,
но скрипит на зубах песок,
и в глаза залетает песок,
шепчет мама ему – сынок,
пойдем отсюда, сынок,
но мальчик гребёт руками —
крыльями машет птица,

и солнце быстро садится
за песчаными облаками,
где так легко закопаться,
и так легко заблудиться.

Крыльями машет птица —
в море волна все выше
крыльями машет птица —
ветер с домов сносит крыши…
Мама кричит: Сынок!
Но кто теперь её слышит…

Море, полное слёз,
плещется тихо у ног,
И неба синий песок,
мягкий нежный песок,
меж пальцев её струится.

* * *

Чтобы ирисы цвели,
их надо выгонять из земли,
побольше им дать света,
и клубни закапывать неглубоко.

Труднее выгонять человека,
избавлять его от оков,
ждать для него попутного ветра
и лёгких облаков…

А может никого выгонять и не надо
из его рая, из его ада.

Сегодня день рождения моего старшего товарища, замечательного поэта Виктора Борисовича Кривулина.

Меня завораживало, да и завораживает по сей день, его стихотворение «Сестры на полустанке Александрия» с эпиграфом из Кузмина «четыре сестры нас было…»:

тишина ожидания и тишина когда
уже ничего не ждешь даже надежды
и самая тихая -- третья

три -- одинокие сестры --

и в детстве почти не играли
ходили на станцию к поезду
с вареной картошкой и солью
с черникой в газетных кульках

господи александрия
за тысячи километров
отсюда за тысячи лет!

ходили через болото
мимо разрушенной мельницы
мимо ржавой поляны
трое тишайших сестер