2.
Что-то в этом контрасте — поношенная одежда, дорогой камень в серьге, голос, похожий на аконитовый мёд, и тяжёлый холод во взгляде — витраж, собранный из неподходящих друг к другу сколов — заставило Дилюка остановиться.
— Я спешу, — сказал он без прежней резкости, будто бы давая чужеземцу ещё один шанс, и тот не медлил.
— За креслом старины Освальда. Его выставили три недели назад, пятнадцать тысяч моры, но ты сули пять — и ни монеты больше. Хорошая сделка. И для тебя, и для него.
— Как ты?..
— Вижу. — Странник постучал пальцами по ткани повязки. Дилюка это не впечатлило, и тогда он продолжил: — а ещё я довольно наблюдательный. Ты смотрел на него, как на… любовника, а я смотрел на тебя.
Дилюк покраснел. От досады, что его так легко прочли, и от странного стыда — быть пойманным на такой нежной и глупой слабости.
— Оно мне нравится, — зачем-то начал оправдываться он, — Оно напоминает мне…
Напоминает о доме. О том, что я давно потерял и больше никогда не обрету.
— Оно и должно тебе нравиться, — серьезно ответил странник. Взгляд его единственного глаза вдруг стал не холодным и колким, а глубоким и слишком понимающим. — У него хороший костяк. Как у тебя. Все, что с вами случается, вы принимаете стойко и восстаёте против забвения и пустоты. Увы, немногие могут похвастаться такой силой.
Тишина повисла меж ними верёвочным мостом над пропастью. Не было даже искры, но сухостой бездны внизу занялся ярким пламенем, поднялся кверху непроглядным дымом, Дилюк вдохнул его, и с этим вдохом в голове появилось имя — резкое и ласковое, одновременно знакомое и далекое — Кэйа. Оно отозвалось перезвоном колоколов где-то под сердцем, и Дилюк подивился, ведь его в роду, он был уверен, никогда не водилось прорицателей. Странник, Кэйа, почувствовал тоже самое, тоже вдохнул этот дым — и усмешка в уголках его губ сменилась чем-то другим, донельзя интимным. Ностальгичным.
— Ступай, — пробормотал он, отступая в тень старой ивы, — пока его не забрал кто-то другой.
Дилюк кивнул, сделал с десяток шагов по направлению к антикварной лавке. Эта странная встреча могла закончиться именно так — мимолетно и недолговечно, так, что он бы забыл о ней через неделю, погрузившись в дела поместья. Но с расстоянием Дилюк вспоминал, узнавал его заново: и серьгу в ухе, и ужимки, и взгляд, и руки, которые когда-то — в иной реальности — сплетались с его собственными корнями вековых деревьев. У самой лавки, когда Освальд уже приветливо приподнял свою шляпу, он не выдержал, почти побежал обратно в смутном страхе, что под ивой уже никого нет — а может, и не было никогда.
Но он стоял там, слепо глядя себе под ноги, держа в руках яблоко с прилавка Дилюка — и когда только успел? — шепча что-то себе под нос.
Дилюк встал перед ним, так близко, что должно было стать неловко, но почему-то не было, был только покой, какого он, кажется, не чувствовал никогда прежде.
— Мне потребуется помощь, чтобы довезти кресло до поместья. А ещё мне нужны работники на поля. Все лучше, чем бесплатно гадать на судьбу каждому встречному.
— И что же будет расти на тех полях? — спросил Кэйа, пропустив мимо ушей вторую половину.
Дилюк хотел ответить: злаки, хмель, овощи, клубника. Это было правдой, именно так он и хотел окончить свой земной путь — не пытаться возродить былое. Это было не по силам ему одному.
— Виноград. «Рассвет» всегда славился своим вином.
— Я люблю вино, — улыбнулся Кэйа.
«Я знаю»
«И тебя — знаю»
«Как и ты — меня, не так ли?»
Больше Дилюк ничего говорить не стал. Он повернулся, смущенно улыбаясь растерянному Освальду, и опять направился к его лавке.
Дилюк почувствовал, как нить между ним и Кэйей натянулась, казалось, ещё немного — и порвётся, но за спиной послышались шаги, и кто-то, кого он не ещё знал, но помнил и любил, пошел за ним следом.
