федя самосвалов

— Я принципиально не читаю Гессе. Мне кажется, у каждого образованного человека в жизни…
— …должен быть писатель, которого он принципиально не будет читать?
— Да! У меня вот Гессе.

Москва! Буду здесь переводить

— Почему ты не уезжаешь, чёрная смородина?
— Я не знаю, — честно отвечала чёрная смородина. У неё было так много сестёр, тысячи круглых ягод.

Крабовый салат

Я терпеть не могу путешествия. Особенно мне неприятен процесс подготовки еды в дорогу, сами сумки, нагруженные продуктами, вызывают во мне смутное раздражение. В походе я буду тем, кто не подумал о еде, кто взял слишком мало воды (или вообще о ней забыл), кого оставили в городе возле булочной махать носовым платочком на прощание.

Почти двое суток на верхней полке, мучительная дорога со смутными целями. Чтобы облегчить себе жизнь, я взял с собой готовую еду из магазина: рис с мясом, удон, оливье, крабовый салат. На второй день я неудачно вытащил крабовый салат, он открылся и вывалился в сумку, в которой лежали документы, скетчбук, планшет, немного бумажных денег, вышивка, книжка Пелевина. Всё это оказалось пересыпано крабовым салатом, и я, согнувшийся на верхней полке, горстями начал выгребать его из сумки и, конечно же, есть, потому что ехать ещё полдня, а салат был последней оставшейся у меня едой.

Поезд прибыл в Краснодар, когда я уже дочитывал слегка заляпанного Пелевина. На вокзале меня встретили София с мужем — красивые, бронзовые и немного смешные. Мы не виделись около пяти лет, и в первую очередь я подробно рассказал им историю про крабовый салат.

Я не узнавал город вокруг, и неузнавание крепло с каждым днём.

Роман поверхностен и избалован, Роман — стеклянная гладь уличного бассейна, Роман даже тоже пахнет немного хлоркой. Чем мне так не нравится Роман: судьба Романа предрешена, с таким именем Роман обязательно встречает Юлю и далее всё понятно. Это очень некрасиво с его стороны — быть настолько предсказуемым.

Я слишком одинок для человека в таких замечательных шароварах

что ж вы вьётесь драгонфлаи
над моею головой
моё тело параллельно
линии береговой
среди множества изделий
я наверное офелий

— Улица Энергетиков… Что дальше? Площадь Дуделок?

В строчке «эти новости здесь никогда не закончатся» под «здесь» Илья Лагутенко подразумевал мою голову. Так чувствую.

О х р а н н и ц а: Покажите сумку.
П а р е н ь показывает сумку.
О х р а н н и ц а: Это у вас что?
П а р е н ь: Это веретено.
О х р а н н и ц а (присев): Зачем?
П а р е н ь: Чтобы прясть. Шерсть там… Войлок, наверное, можно.
О х р а н н и ц а: Молодой человек, я в курсе, что такое веретено. Я спрашиваю, в здании суда оно вам зачем?

— Городская легенда гласит, что под этой площадью находится недостроенная станция метро.
— В Краснодаре есть метро?
— Нет.

Настроение у него всегда было скверным, поступки — гадкими, однако если кто-нибудь задавал ему вопрос о любимых цветах, он неизменно отвечал «гортензии», и эта верность гортензиям почему-то облегчала общую невыносимость его характера.

— Можешь на трамвай сесть. Здесь ходят тройка, семёрка и…
— Неужели туз?

Город постарел некрасиво: съёжился, оквадратился, поплыл пёстрыми рекламными вывесками и керамическими панелями во всех хоть сколько-нибудь значительных местах. Места незначительные, вроде завода или яслей, поросли высокой травой, в которой пасутся козы. Город накрыла выцветшая растяжка с надписью «продаётся».

Кутья

Передо мной прозрачный пластиковый контейнер из ресторана «Тихорецк», в нём лежит рис с изюмом — казённый вариант кутьи. Я ем её большой столовой ложкой вприкуску с другими остатками поминальной трапезы: сыром, колбасой и солёными огурцами. Сегодня было сорок дней со смерти бабушки Любы, на трапезе собралось около двадцати человек — среда, многие работают. Пришли родственники, в большинстве своём мне не знакомые, что взаимно:
— А это кто? — спрашивает невысокая пожилая женщина.
— Это Антон, мой двоюродный брат, — отвечает ей Катя.
— Не узнала, — говорит ей женщина.
«Я вас тоже» — думаю я, улыбаюсь и киваю.

За столом ведём светскую беседу:
— А почему Антон ничего не ест? — спрашивает у Кати другая невысокая пожилая женщина. Я сижу напротив неё, Катя слева от меня.
— Он ест, — замечает ей Катя.
«Я ем» — думаю я, улыбаюсь и киваю.

Я ем поминальную кутью из ресторана и вспоминаю, как её готовила бабушка Люба на Рождество — туда шли тёртые яблоки, иногда орехи и сухофрукты. Вспоминаю, как ходил колядовать по бабушкиным соседям с этой кутьёй. Вспоминаю, как бабушка спрашивала «исть будешь?» и уверяла выросшего меня, что кубанский диалект остался только у совсем древних старушек в забытых станицах. Бабушка от древних старушек была далека.

— Антон пишет генеалогический роман, — говорит Катя невысоким пожилым женщинам. Они улыбаются и кивают.

«Действительно, пишу», — думаю я. Писать генеалогический роман, помимо прочего, политически выгодно — повышает твою репутацию среди родственников и родственниц. О чём думают невысокие пожилые женщины, история, однако, умалчивает.

Кутья, она же коливо или сочиво (отсюда «сочельник», время кутьи), готовится на похороны, поминальные и родительские дни, но восточные славяне (к которым относимся и мы) готовят её также на Рождество и Крещение.

Трапеза завершается спокойно, по одному, по двое люди растворяются за пределами ресторана «Тихорецк» — заканчивается обеденный перерыв. Тётя успевает вручать растворяющимся поминальные кулёчки с конфетами и контейнеры с недоеденным. Мы растворяемся последними, и так контейнер с кутьёй оказывается у меня.