Полк Листа становится для молодого Гитлера своеобразной новой родиной: после смерти любимой матери, бегства из Вены, годов бесцельных скитаний и нищеты он, пожалуй, впервые в жизни чувствует себя на своем месте. Наконец-то удовлетворена его в сущности детская тяга к приключениям, а казарменная дисциплина и четкая система армейской иерархии видится ему чуть ли не идеальным образцом человеческого общежития. Когда Гитлер говорит, что война его перевернула, он действительно не лукавит.
Важную роль здесь сыграла и его репутация среди однополчан: хотя и Гитлер считается по меньшей мере чудаковатым, его хладнокровие перед огнем и чувство собственного долга, доведенное до нездоровой экзальтации, не остаются незамеченными. Товарищи по полку шепчутся за спиной: если Гитлер рядом на поле боя – то ничего не случится, и все останутся живы. Эта иррациональная вера в его «особость» помогает Гитлеру, с одной стороны, наконец-то хоть немного социализироваться. С другой стороны – только сильнее укрепляет в нём уверенность в собственной исключительности, которую он настойчиво сохранял все предыдущие годы унижений и неудач.
Гитлер становится свидетелем критических размышлений других солдат – сам он способен только воспроизводить усвоенную в венский период оптику пангерманизма. Впрочем, это не мешает ему вслед за товарищами по казармам впитывать убежденность, что руководство Германской империи поражено бессилием, а государственный строй, за который большинство из них выступило с оружием в руках, одряхлел. Видимо, в этот самый момент Гитлер впервые начинает по-настоящему интересоваться политикой и вопросом о будущем порядке – и это целиком захватывает его мысли. Надо сказать, фронт оказывает Гитлеру неоценимую услугу: война даст провинциальному австрийцу моральное право считать своей настоящей родиной Германию. Без этого факта невозможно представить его будущую карьеру – именно фронт сделает голос Гитлера как политика легитимным.
Осенью 1916 года Гитлер получает легкое ранение в бедро – и на лечение его доставляют в лазарет под Берлином, где он проведет почти полгода. До этого два года кряду Гитлер отказывается от положенного отпуска, предпочитая оставаться в своем во многом вымышленном и идеализированном мире. Но столкновение с жизнью за пределами фронта его шокирует – августовские дни 1914 года врезались в память Гитлера как момент безусловного внутреннего единства немецкой нации перед лицом врага, но теперь он видит, что всеобщий энтузиазм давно и безвозвратно прошел. Не окончив предписанный курс лечения, Гитлер покидает Берлин, полный гнева на «тыловых крыс», политиков и журналистов. Хорошо усвоенный в Вене пангерманизм быстро помогает ему найти виновных в раздробленности общества – «иудейских губителей народа».
C этой идеей Гитлер возвращается на фронт весной 1917 года и как никогда раньше ощущает, насколько весь штатский мир – к которому он и до этого никак не смог приспособиться – чужд и непонятен ему. Гитлер участвует в позиционных боях во французской Фландрии и кровавой весенней битве при Аррасе, потому что желает только одного – победы. Примерно в этот период Гитлер обсуждает со своим сослуживцем (к слову, тоже художником) Эрнстом Шмидтом их будущее после войны. По свидетельствам последнего, будущий фюрер не расстается с мечтой о карьере художника и архитектора. Однако именно в этих беседах у Гитлера впервые начинает проскальзывать пока нечеткая, весьма туманная и плохо оформленная мысль – а не попробовать ли свои силы в политике?
Важную роль здесь сыграла и его репутация среди однополчан: хотя и Гитлер считается по меньшей мере чудаковатым, его хладнокровие перед огнем и чувство собственного долга, доведенное до нездоровой экзальтации, не остаются незамеченными. Товарищи по полку шепчутся за спиной: если Гитлер рядом на поле боя – то ничего не случится, и все останутся живы. Эта иррациональная вера в его «особость» помогает Гитлеру, с одной стороны, наконец-то хоть немного социализироваться. С другой стороны – только сильнее укрепляет в нём уверенность в собственной исключительности, которую он настойчиво сохранял все предыдущие годы унижений и неудач.
Гитлер становится свидетелем критических размышлений других солдат – сам он способен только воспроизводить усвоенную в венский период оптику пангерманизма. Впрочем, это не мешает ему вслед за товарищами по казармам впитывать убежденность, что руководство Германской империи поражено бессилием, а государственный строй, за который большинство из них выступило с оружием в руках, одряхлел. Видимо, в этот самый момент Гитлер впервые начинает по-настоящему интересоваться политикой и вопросом о будущем порядке – и это целиком захватывает его мысли. Надо сказать, фронт оказывает Гитлеру неоценимую услугу: война даст провинциальному австрийцу моральное право считать своей настоящей родиной Германию. Без этого факта невозможно представить его будущую карьеру – именно фронт сделает голос Гитлера как политика легитимным.
Осенью 1916 года Гитлер получает легкое ранение в бедро – и на лечение его доставляют в лазарет под Берлином, где он проведет почти полгода. До этого два года кряду Гитлер отказывается от положенного отпуска, предпочитая оставаться в своем во многом вымышленном и идеализированном мире. Но столкновение с жизнью за пределами фронта его шокирует – августовские дни 1914 года врезались в память Гитлера как момент безусловного внутреннего единства немецкой нации перед лицом врага, но теперь он видит, что всеобщий энтузиазм давно и безвозвратно прошел. Не окончив предписанный курс лечения, Гитлер покидает Берлин, полный гнева на «тыловых крыс», политиков и журналистов. Хорошо усвоенный в Вене пангерманизм быстро помогает ему найти виновных в раздробленности общества – «иудейских губителей народа».
C этой идеей Гитлер возвращается на фронт весной 1917 года и как никогда раньше ощущает, насколько весь штатский мир – к которому он и до этого никак не смог приспособиться – чужд и непонятен ему. Гитлер участвует в позиционных боях во французской Фландрии и кровавой весенней битве при Аррасе, потому что желает только одного – победы. Примерно в этот период Гитлер обсуждает со своим сослуживцем (к слову, тоже художником) Эрнстом Шмидтом их будущее после войны. По свидетельствам последнего, будущий фюрер не расстается с мечтой о карьере художника и архитектора. Однако именно в этих беседах у Гитлера впервые начинает проскальзывать пока нечеткая, весьма туманная и плохо оформленная мысль – а не попробовать ли свои силы в политике?