"Для того, кто более пристально вглядывался в его лицо, наблюдал за его мимикой и сменой выражений лица, становилось ясно, что это сильный и привлекательный человек. Савинков обладал приятными чертами лица, однако, несмотря на то, что ему было едва за сорок, его лицо было иссечено морщинами настолько, что местами, особенно вокруг глаз, кожа напоминала старый, сморщенный пергамент. Морщины делали его глаза непроницаемыми, а взгляд – удивительно пристальным. Его взгляд был отстраненным и безличным, и мне казалось, что я вижу в нем смерть и злой рок. Однако, когда эти мысли пришли мне в голову, я уже знал, кто он такой и какой была его жизнь.

Борис Савинков всю жизнь провел в подполье. Лишенный веры, которую дает церковь, морали в ее обычном человеческом понимании, дома и родной страны, жены или ребенка, семьи и родственников, лишенный друзей и чуждый страху, он охотился, и за ним охотились. Он был непримирим, непокорен и одинок. Тем не менее, ему удалось найти утешение. Его существование было подчинено единственной идее. Его жизнь была посвящена одной цели. Этой целью была свобода русского народа. Для достижения этой цели он мог сделать и вынести все, что угодно. Он был фанатиком, экстраординарным продуктом системы, террористом, преследующим вполне разумную цель. Для установления парламентской системы по образу британской, французского земельного права, свободы и толерантности он был готов в любой момент использовать динамит и рискнуть жизнью. Ничто не могло поколебать его позиции. Могли происходить любые перестановки в правительстве, верхи и низы могли поменяться местами, значения слов и идей, роли отдельных людей, привычные вещи могли измениться до неузнаваемости, но не обмануть его. Его инстинкт был безупречным, его цель оставалась неизменной."

– Уинстон Черчилль о Б. В. Савинкове, "Мои великие современники"