III. Изначально хотел написать про это больше, но коли и так уже текста набирается на >10к знаков, то ограничусь лишь коротким замечанием: несмотря на все видимое сходство, дружбу и попытки интеграции теорий Клоссовски в собственные философские труды, Делез чисто-мировоззренчески был от него невероятно далек, и особенно хорошо это становится видно как раз при пристальном вглядывании в моменты этих самых интеграций. Плотнейшая бергсонистская прошивка Делеза дает о себе знать каждый раз, когда он пытается рецепиировать теории Клоссовски в свой текст и не может отказаться от фундированного на индивидуальной агентности этического смысла вечного возвращения (особенно в этом аспекте смешно, что парадоксальность идеи о личном волении в рамках онтологии вечного возвращения Клоссовски отмечал... да-да, еще в том самом выступлении 1964 года), что забавным образом сближает роль Клоссовски и его теорий в текстах Делеза со стоиками. С ними ситуация становится еще более красноречивой: для того, чтобы этически примирить насквозь детерминистский и анти-темпоралистский стоический универсум со своими доктринами, Делез вынужден избирать буквально самую бергсонистскую интерпретацию стоиков из всех существующих, а именно интерпретацию Виктора Гольдшмидта, которому даже очень положительно-настроенные рецензенты книжки предъявляли за то, что книгу он написал не о стоиках, а о Бергсоне и его темпоральных концепциях (что, впрочем, можно назвать традиционным французским хобби, которым также весьма любил заниматься и наш герой).
Схожую вещь можно сказать и о философском потенциале доктрин Ницше: если для Клоссовски речь идет о почти что убийстве философии путем создания ее пародийного и злого двойника (аналог пугавших Августина статуй языческих богов в римском театре, о которых Клоссовски пишет в "Купании Дианы", а, точнее, в примечаниях к нему), то для Делеза речь идет о прекрасной и замечательной продуктивности как в аспекте философии, так и, конечно же, в аспекте искусства.

Ну и закончу я тем, чем обещал, и, частично, тем, чем начал: Александр в первом же посте из серии пишет о "заговоре" как этической модели Ницше в интерпретации Клоссовски, о "заговоре", который нужно осуществить для устранения христиански-буржуазного "стадного" или "среднего" человека, а в перспективе — человека как такового. Что ж, благодаря упомянутым выше мемуарам Гандийака мы знаем, что "заговор" был для Клоссовски отнюдь не только теоретическим моментом — ну или он не был таковым для окружающих его и хорошо знавших его людей:

... на всем протяжении [проходившей в Сериси-ля-Саль в 1972 году и посвященной Ницше] декады, в "рыцарской комнате" замка и с бокалом в руке, Клоссовски принимал по вечерам нескольких самых близких друзей. Очевидно, он все еще мечтал о постоянном "заговоре" "наилучших", которые, дабы избежать уравнивания, которое влечет за собой естественный отбор, уединяются в своеобразном секретном клане [chapelle], близком к описанному Батаем (и снова он!) в его "Проклятой части" тибетскому обществу. (p. 426)

Такое вот переплавление теории в практику. Ну и стоит отметить, что подобные заговорщеческие идеи радушному Делезу, которого Гандийак часто вспоминает как большого весельчака и любимца детей, с которыми он всегда играл и шутил, были совсем несвойственны — еще один повод задуматься о совсем разнонаправленных вариациях французского ницшеанства, которое, в полном соответствии с лозунгами и программами самого Ницше, даже под самыми схожими друг с другом феноменами скрывало огромные россыпи различий.