`🤩
#bsd
Привычка ходить в церковь на исповедь была в Фёдоре ещё с детства. Губы помнили прикосновение к иконам, а в памяти неизменно всплывал блеск куполов время от времени.
Золотые кресты — часть сущности.
Где бы он ни был, всегда в итоге возвращался в Церковь — это внутри и его не вырезать как внутренности, оно глубоко пустило корни внутри, сплетаясь с душой и сердцем путами, соединяя всё в один пульсирующий орган веры. Без одной из переменных, казалось, всё рухнет — целостность нельзя нарушать. Без одного не будет другого, подобно как Фёдора без церкви. Губы часто машинально начинали шептать заученное, ставшее родным...
«Боже, я согрешил...»
Нить всегда тянется к истокам.
Дазай только хитро щурит глаза на рассказы Фёдора о церкви и исповедях.
Что же может быть хорошего в том, чтобы трепать языком о своих грехах, ведь внутри им так хорошо. В сырости и темноте им лучше.
Не губительно ли показывать их свету?
— Попробуй однажды, Дазай, ты поймёшь.
Дано ли понять? Возможно ли понять что-то настолько кровавое как распарывание собственной душе словно на столе патологоанатома? Вот он ты — распят на кресте, а другие смотрят на твою вывернутую наизнанку душу и кривят губы, даже если это прячется за маской добродетели.
Тайна исповеди? Едва ли правда.
Тайну могут хранить оба, только если один из них мёртв. Они не могут посетить родину Фёдора прямо сейчас, это лежит на поверхности, но что, если они посмотрят друг на друга со своих крестов?
Оба распятые.
Это даже интересно — так думает Дазай и просит показать, какого это, быть вот так распятым.
И он показывает. Делает первый надрез на душе, обнажая уродливо прекрасные части.
Затем пробует и Дазай. Почему же не сделать то же самое в ответ? Под покровом ночи происходит что-то интимнее, чем любые ласки, и с губ, шёпотом, срывается сладкое...
— Боже, я согрешил.
#bsd
Привычка ходить в церковь на исповедь была в Фёдоре ещё с детства. Губы помнили прикосновение к иконам, а в памяти неизменно всплывал блеск куполов время от времени.
Золотые кресты — часть сущности.
Где бы он ни был, всегда в итоге возвращался в Церковь — это внутри и его не вырезать как внутренности, оно глубоко пустило корни внутри, сплетаясь с душой и сердцем путами, соединяя всё в один пульсирующий орган веры. Без одной из переменных, казалось, всё рухнет — целостность нельзя нарушать. Без одного не будет другого, подобно как Фёдора без церкви. Губы часто машинально начинали шептать заученное, ставшее родным...
«Боже, я согрешил...»
Нить всегда тянется к истокам.
Дазай только хитро щурит глаза на рассказы Фёдора о церкви и исповедях.
Что же может быть хорошего в том, чтобы трепать языком о своих грехах, ведь внутри им так хорошо. В сырости и темноте им лучше.
Не губительно ли показывать их свету?
— Попробуй однажды, Дазай, ты поймёшь.
Дано ли понять? Возможно ли понять что-то настолько кровавое как распарывание собственной душе словно на столе патологоанатома? Вот он ты — распят на кресте, а другие смотрят на твою вывернутую наизнанку душу и кривят губы, даже если это прячется за маской добродетели.
Тайна исповеди? Едва ли правда.
Тайну могут хранить оба, только если один из них мёртв. Они не могут посетить родину Фёдора прямо сейчас, это лежит на поверхности, но что, если они посмотрят друг на друга со своих крестов?
Оба распятые.
Это даже интересно — так думает Дазай и просит показать, какого это, быть вот так распятым.
И он показывает. Делает первый надрез на душе, обнажая уродливо прекрасные части.
Затем пробует и Дазай. Почему же не сделать то же самое в ответ? Под покровом ночи происходит что-то интимнее, чем любые ласки, и с губ, шёпотом, срывается сладкое...
— Боже, я согрешил.