Оливер появился возле школьного забора. Бледный мальчик в старой куртке, с мутными глазами. Он сидел там после уроков, пока я ждал маму. Другие дети со мной почти не разговаривали. Оливер слушал всё: про игры, про школу, про то, как родители ругаются по вечерам. Никогда не перебивал. Однажды попросил описать небо. Потом — мамино лицо. Потом спросил, правда ли в освещённых окнах можно разглядеть людей. Мне было его жалко. Поэтому, когда он попросил одолжить немного зрения, я даже не задумался. Просто закрыл левый глаз ладонью, как он велел, и сказал: «Бери».

Наутро этот глаз видел хуже. Буквы двоились. Мама записала меня к врачу. А Оливер впервые улыбнулся: «У тебя красивые занавески». Я не помнил, чтобы рассказывал ему про занавески. После этого он просил ещё. Ненадолго. До вечера. До утра. Каждый раз обещал вернуть. Иногда зрение действительно возвращалось. Я просыпался, отчётливо видел трещинку на потолке и радовался: значит, всё нормально. Потом снова соглашался ему помочь.

Вскоре начались чужие картинки. На уроке вместо доски я на секунду увидел женщину, которая закрывала магазин. В ванной — незнакомую лестницу. Однажды за ужином перед глазами появился затылок отца. Отец в этот момент сидел напротив меня. Я резко обернулся. За его стулом никого не было. «Ты ходишь к нам домой?» — спросил я Оливера на следующий день. Он долго молчал. «Там тепло». Я сказал, что больше ничего ему не дам. Впервые за всё время он перестал казаться ребёнком. Лицо осталось прежним, но выражение стало терпеливым и усталым, как у взрослого, которому приходится объяснять очевидное. «Но ты уже разрешил».

Вечером я рассказал родителям всё. Мама плакала. Отец отвёл меня к забору, обошёл школьный двор, расспросил охранника. Такого мальчика никто не знал. Через неделю я перестал видеть совсем. В больнице врачи светили мне в глаза. Говорили между собой, просили следить за лучом. Я слышал, как мама спрашивает, почему обследования ничего не объясняют.

А потом зрение вернулось. Только передо мной была не больничная палата. Я видел дорогу. Мокрый асфальт. Край старой куртки внизу. Картинка двигалась в такт чужим шагам. Я зажмурился. Прижал ладони к лицу. Ничего не изменилось. Тот, кто пользовался моими глазами, продолжал идти. Несколько дней я смотрел, как он бродит возле детских площадок. Останавливается у школьных ворот. Присаживается рядом с детьми, которые играют одни. Я кричал им, чтобы они уходили. Они меня не слышали.

Сегодня картинка вдруг стала знакомой. Наш подъезд. Лифт. Царапина возле кнопки третьего этажа. Я закричал ещё до звонка в дверь. Мама попросила меня успокоиться и вышла в коридор. Я слышал, как она поворачивает ключ. И одновременно видел, как наша дверь открывается снаружи. «Здравствуйте, — произнёс Оливер. — Я пришёл проведать друга». Мама впустила его.

Теперь я вижу свою комнату от порога. Вижу себя на кровати — с зажмуренными глазами, с руками, прижатыми к ушам. Матрас рядом прогибается. Мама говорит, что оставит нас поговорить. Я пытаюсь объяснить ей, что мальчик, которого она впустила, сейчас стоит у двери. А на кровать село что-то другое.