Репост из: Александр Храмов
В сети обсуждают манифест, который написал философ Алексей Гагинский. Вроде бы он посвящен теоэстетике, т.е. богословскому осмыслению красоты, но по сути в нем обсуждаются проблемы нашей церковной жизни.
Гагинский пишет, что Церковь у нас свелась к епископам, священникам и монашествующим. А миряне – это так, прихожане, гости, пассивные потребители религиозных услуг. «Церковь отчуждена от мирян». Отсюда секуляризация культуры и упадок христианства.
Но это, на мой взгляд, все же некоторое упрощение. У секуляризации много причин (вот, Чарльз Тейлор об этом толстенную книгу написал), и разрыв между клиром и паствой – это только одна из них, причем не самая важная.
Протестанты с их идеей всеобщего священства, которые пытались этот разрыв ликвидировать – какие-нибудь пуритане, анабаптисты или там квакеры – секуляризацию общества затормозить не смогли.
Уже в XVIII веке, т.е. всего через несколько поколений после отцов-основателей, бывшие пуританские колонии в США находились в состоянии религиозного оцепенения, и чтобы их из него вывести, понадобилось «Великое пробуждение». А потом схлынуло и оно, и сейчас там, где когда-то читал свои пламенные проповеди Джонатан Эдвардс, люди голосуют за Демпартию и устраивают радужные прайды.
Как доказывает пример католиков, в долгосрочной перспективе религиозные группы с жесткой иерархией, противопоставленной обычному церковному народу, оказываются более устойчивыми и успешными. Италия или Польша, где мирян не подпускают к управлению церковью, более религиозны, чем кальвинистская Шотландия с выборными пасторами.
Но, конечно, это не значит, что миряне вообще не должны участвовать в жизни Церкви. В каких-то пределах такое участие необходимо – тут с Гагинским нельзя не согласиться. Те же католики на II Ватиканском соборе закрепили принцип апостольства мирян и сейчас активно привлекают их к катехизации и управлению церковным имуществом.
У нас мирянам зеленый свет дали еще раньше, на Поместном соборе 1917-1918 гг., который наделил приходские советы большими полномочиями. Но потом наступил советский период, соборные решения не были претворены в жизнь, и приходские собрания и советы превратились в чистую формальность.
Вот Гагинский пишет: «иереи больше не должны быть крепостными у архиереев». Но так и не происходило бы, если бы сейчас действовал приходской устав, утвержденный на Поместном соборе 1917-1918 гг., запрещающий произвольно перемещать настоятелей между приходами.
Но в РПЦ утвердились другие нормы - любой епископ может в любой момент сослать неугодного священника куда-нибудь в глухую деревню и заместить его кем-то другим, не спрашивая мнение прихода. Ну, вспомните историю, как о. Андрей Ткачев стал настоятелем храма живоначальной Троицы в Хохлах.
Ну то есть простые прихожане 10-20 лет помогали с ремонтом храма, жертвовали на его нужды, с детишками в воскресной школе занимались, привыкли уже к своему батюшке – а потом чпок, без их ведома им присылают нового настоятеля со стороны, диаметрально противоположного старому. Разумеется, после такого никто активно участвовать в церковной жизни не захочет.
По моему глубокому убеждению, поменять всё это изнутри невозможно, особенно в нынешней ситуации. Чтобы церковь начала реформироваться, нужен окрик сверху и глубокие политические перемены. Поместный собор 1917-1918 гг. стал возможен только после февральской революции. Так что ключ к христианскому пробуждению лежит не в теоэстетике, а в политике.
Гагинский пишет, что Церковь у нас свелась к епископам, священникам и монашествующим. А миряне – это так, прихожане, гости, пассивные потребители религиозных услуг. «Церковь отчуждена от мирян». Отсюда секуляризация культуры и упадок христианства.
Но это, на мой взгляд, все же некоторое упрощение. У секуляризации много причин (вот, Чарльз Тейлор об этом толстенную книгу написал), и разрыв между клиром и паствой – это только одна из них, причем не самая важная.
Протестанты с их идеей всеобщего священства, которые пытались этот разрыв ликвидировать – какие-нибудь пуритане, анабаптисты или там квакеры – секуляризацию общества затормозить не смогли.
Уже в XVIII веке, т.е. всего через несколько поколений после отцов-основателей, бывшие пуританские колонии в США находились в состоянии религиозного оцепенения, и чтобы их из него вывести, понадобилось «Великое пробуждение». А потом схлынуло и оно, и сейчас там, где когда-то читал свои пламенные проповеди Джонатан Эдвардс, люди голосуют за Демпартию и устраивают радужные прайды.
Как доказывает пример католиков, в долгосрочной перспективе религиозные группы с жесткой иерархией, противопоставленной обычному церковному народу, оказываются более устойчивыми и успешными. Италия или Польша, где мирян не подпускают к управлению церковью, более религиозны, чем кальвинистская Шотландия с выборными пасторами.
Но, конечно, это не значит, что миряне вообще не должны участвовать в жизни Церкви. В каких-то пределах такое участие необходимо – тут с Гагинским нельзя не согласиться. Те же католики на II Ватиканском соборе закрепили принцип апостольства мирян и сейчас активно привлекают их к катехизации и управлению церковным имуществом.
У нас мирянам зеленый свет дали еще раньше, на Поместном соборе 1917-1918 гг., который наделил приходские советы большими полномочиями. Но потом наступил советский период, соборные решения не были претворены в жизнь, и приходские собрания и советы превратились в чистую формальность.
Вот Гагинский пишет: «иереи больше не должны быть крепостными у архиереев». Но так и не происходило бы, если бы сейчас действовал приходской устав, утвержденный на Поместном соборе 1917-1918 гг., запрещающий произвольно перемещать настоятелей между приходами.
Но в РПЦ утвердились другие нормы - любой епископ может в любой момент сослать неугодного священника куда-нибудь в глухую деревню и заместить его кем-то другим, не спрашивая мнение прихода. Ну, вспомните историю, как о. Андрей Ткачев стал настоятелем храма живоначальной Троицы в Хохлах.
Ну то есть простые прихожане 10-20 лет помогали с ремонтом храма, жертвовали на его нужды, с детишками в воскресной школе занимались, привыкли уже к своему батюшке – а потом чпок, без их ведома им присылают нового настоятеля со стороны, диаметрально противоположного старому. Разумеется, после такого никто активно участвовать в церковной жизни не захочет.
По моему глубокому убеждению, поменять всё это изнутри невозможно, особенно в нынешней ситуации. Чтобы церковь начала реформироваться, нужен окрик сверху и глубокие политические перемены. Поместный собор 1917-1918 гг. стал возможен только после февральской революции. Так что ключ к христианскому пробуждению лежит не в теоэстетике, а в политике.