Alexander Kolmakov

В общем, недоверие как источник ценностей присутствует и на Западе, и в Евразии, но истоки самого недоверия отличаются.

Если на Западе священное исчезло, задохнувшись под тяжестью расчета, то на постсоветском пространстве оно было раздавлено идеологическим катком. В результате западный человек остался наедине со своей техникой и экзистенциальной пустотой, а постсоветский человек приобрел стойкий иммунитет к любым глобальным нарративам, опираясь исключительно на витальные ценности и стратегии выживания.

Шелер говорит, что техническое освоение мира в эпоху модерна связано с пуританским недоверием к нерациональной природе самого человека. Спонтанность, эмоциональный порыв - все это рассматривается как недолжное, как то, что следует отторгать, преодолевать, дисциплинировать. Тот же дух можно видеть и в техническом освоении мира человеком, говорит Шелер.

Ценности модерна исходят из этого недоверия к нерациональному миру, пишет он. А Бог - это ценность, порожденная абсолютным доверием к бытию, каким бы жестоким оно ни было. Техника не просто заменяет это абсолютное доверие, оно уничтожает уровень абсолютного в принципе, т.е. при техническом отношении к миру не может быть абсолютного доверия к чему бы то ни было, даже к технике, поскольку она (1) разная для тех же целей, а значит, делимая и не абсолютная и (2) барахлит, а значит, тоже не абсолютная.

Все это имеет отношение к Европе, в Евразии история другая. Модерн пришел сюда не с пуританизмом - православие всегда ставила дух выше буквы, личность Христа выше Его Слова. Модерн пришел сюда с атеистическим коммунизмом. Бог сразу эксплицитно отрицался как несущее, т.е. недоверие было к иррациональности природы внешней (мы не можем ждать милости от природы), а к природе человека было объявлено недоверие не к его иррациональности, а к как раз к той рациональной системе ценностей, которую выстраивала религия как надстройка к способу капиталистического производства. Предполагалось, что если избавить homo faber от отчуждения, порожденного ложной системой ценностей, то его естественная природа получит свободу и полную самореализацию.

Потом, когда пыл модернизации угас, потребовалось утверждать "Моральный кодекс строителя коммунизма" (1961 г.). Он был основан на христианских ценностях. Структурно и содержательно он во многом дублировал христианские заповеди (не убий, не укради, уважай старших, будь честен), но полностью менял их фундамент. Источником этих добродетелей объявлялся не Бог, а долг перед обществом, коллективом и будущими поколениями. Основным этическим идеалом стал коллективизм ("один за всех, все за одного"), а главным пороком — индивидуализм, эгоизм и тунеядство. То есть была выстроена пуританская по сути, но атеистическая по содержанию рациональная "форма человека", под которую и стали подгонять индивидов. А потом, в 90-е рухнула сама форма вместе с ее источником - государством. В результате у населения выработалось недоверие к любым рациональным построениям вообще - атеистическим, или религиозным. Стали больше доверять собственной чувственности, спонтанности, но уровень этих ценностей оставался витальным, чувственным, а на уровень священных ценностей он не выходит как раз в связи с недоверием к любого рода построениям в прошлом.

В Казахстане тоже своя история. С одной стороны, модерн стал очередным слоем в многослойном синкретическом мировоззрении - степь всегда достаточно легко принимает новые идеи. Но с другой - модерн внедрил на практике недоверие к самой сути их идентичности - кочевому образу жизни. Попытки государства сегодня восстановить "традиционную идентичность" выглядят нелепо по той простой причине, что традиция кочевая, а государство оседлое. Впрочем, для степного синкретизма такое может оказаться вполне нормальным. В любом случае, и в Казахстане советская модернизация сформировала недоверие к любым абсолютным ценностным, автором которых является государство. Духовные же ценности также остаются на витальном уровне (т.е. на уровне декларация и попыток следовать им, но лишь до тех пор, пока это удобно, а не требует от тебя самоотдачи и жертв), а уровень священного, неделимого, фундаментального остается декларативным и вызывающем недоверие у индивида.

В общем, недоверие как источник ценностей присутствует и на Западе, и в Евразии, но истоки самого недоверия отличаются.

Кстати, да, тут не Квентин Мейясу имеется в виду, а его однофамилец и батя Клод. У него есть книга "Maidens, Meal and Money: Capitalism and the Domestic Community", там он анализирует общины земледельцев Западной Африки и показывает контроль старших мужчин над браком молодых женщин. Он рассматривает это как форму контроля над воспроизводством рабочей силы.

Производители ИИ коллективно просют правительство США позволить им задерживать выпуск обновлений по причине их страха потерять контроль над собственным продуктом.

Речь о контроле чисто криминального свойства. ИИ научился взламывать и делает это где может, просто потому что так эффективнее.

Каковы возможные последствия. Законодательную власть в очередной раз громко ставят перед фактом, что ей придется во всех этих тонкостях разбираться, чтобы не выдавать вредных законов. Вы нас подгоняете, а нам еще надо разобраться, чтобы потом не разгребать. Крайними-то производителей будут делать, если вдруг что. В перспективе бурное развитие технических программ обучения на юридических факультетах. Технические вопросы будут влиять на все более широкий круг общественных отношений, законопроизводители обязаны на это реагировать. Грубо говоря, ии-шники рвутся к власти. Точнее, власть сама падает в их руки.

Что характерно, помните всякого рода пиратские партии, за свободу и анонимность в интернете и все такое. Так вот сейчас самое их время, казалось бы, но в медиа тихо. Их пик популярности пришелся на более ранние годы - первая половина 2010-х, - когда в интернете было несравнимо больше свободы, чем теперь. Но из повестку интернировали другие, более крупные партии, что свело их на уровень незначимых маргиналов. И вот потом уже начали закручивать гайки.