Когда мы говорим о сотрудниках, которые отбывают номер, прожигая рабочий день от первого клика мышью до последнего гудка в корпоративном мессенджере, мы редко признаемся себе в элементарной вещи — эта стеклянная стена между человеком и его делом вырастает не за один день и не по злому умыслу, она выстраивается кирпич за кирпичом из управленческих страхов, из желания контролировать каждое дыхание, из веры в то, что дисциплина и регламент способны заменить живой интерес. А инициатива давно умерла, задохнулась в жестких сроках и пустых планерках.
Это называется формализм, но на деле это глубокая профессиональная депрессия, при которой человек перестает видеть разницу между своей задачей и работой конвейера, и единственное, что его спасает, — это четкий таймер, отсчитывающий минуты до спасительной свободы. Ты хочешь, чтобы они горели, а они тушат окурки в пепельнице ровно в восемнадцать ноль-ноль, не оставляя ни одной лишней искры, и в этом их тихая, подлая месть твоей системе, которая выкачала из них всё человеческое, оставив лишь исполнительские рефлексы.
Причина не в лени и не в низкой зарплате, хотя и это важно, но настоящий корень зла лежит в той пустоте, которую они чувствуют каждый раз, когда слышат очередную задачу, без объяснений и смысла.
Это истязает. Истязает тебя, когда ты видишь отписки, истязает их, когда они притворяются занятыми, чтобы просто не сойти с ума от скуки, и в этом порочном круге никто не выигрывает, все лишь имитируют бурную деятельность, тратя колоссальное количество энергии на то, чтобы сделать вид, что они работают.
Формальность — это всегда обоюдоострое оружие. Сотрудник защищается от твоего безразличия так же, как ты защищаешься от его некомпетентности, и в этой войне страусов проигрывает дело, ради которого все собрались. Перестань смотреть на часы, посмотри им в глаза, задай тот дурацкий, наивный вопрос: «Что бы ты изменил в своей работе, если бы мог прямо сейчас?», и когда они начнут говорить, не перебивай, не поправляй, просто слушай, потому что в их ответах, даже самых абсурдных и неудобных, живет та самая правда, которую ты отчаянно ищешь, но боишься услышать. Только тогда формальность отступит, когда смысл станет важнее инструкции, а интерес — важнее страха.
Это называется формализм, но на деле это глубокая профессиональная депрессия, при которой человек перестает видеть разницу между своей задачей и работой конвейера, и единственное, что его спасает, — это четкий таймер, отсчитывающий минуты до спасительной свободы. Ты хочешь, чтобы они горели, а они тушат окурки в пепельнице ровно в восемнадцать ноль-ноль, не оставляя ни одной лишней искры, и в этом их тихая, подлая месть твоей системе, которая выкачала из них всё человеческое, оставив лишь исполнительские рефлексы.
Причина не в лени и не в низкой зарплате, хотя и это важно, но настоящий корень зла лежит в той пустоте, которую они чувствуют каждый раз, когда слышат очередную задачу, без объяснений и смысла.
Это истязает. Истязает тебя, когда ты видишь отписки, истязает их, когда они притворяются занятыми, чтобы просто не сойти с ума от скуки, и в этом порочном круге никто не выигрывает, все лишь имитируют бурную деятельность, тратя колоссальное количество энергии на то, чтобы сделать вид, что они работают.
Формальность — это всегда обоюдоострое оружие. Сотрудник защищается от твоего безразличия так же, как ты защищаешься от его некомпетентности, и в этой войне страусов проигрывает дело, ради которого все собрались. Перестань смотреть на часы, посмотри им в глаза, задай тот дурацкий, наивный вопрос: «Что бы ты изменил в своей работе, если бы мог прямо сейчас?», и когда они начнут говорить, не перебивай, не поправляй, просто слушай, потому что в их ответах, даже самых абсурдных и неудобных, живет та самая правда, которую ты отчаянно ищешь, но боишься услышать. Только тогда формальность отступит, когда смысл станет важнее инструкции, а интерес — важнее страха.