Почему у Гомера море не синее?
В «Одиссее» море бывает пурпурным, чёрным, тёмным, как вино, или даже фиолетовым. Но почти никогда — синим.
В XIX веке это заметил Уильям Юарт Гладстон. Он перечитал «Илиаду» и «Одиссею» в поисках хоть одного «синего» моря или неба и обнаружил, что у Гомера небо — «бронзовое», а море — «винно-тёмное» или «чёрное».
Это не значит, что древние греки не видели синего цвета. В их языке существовали слова glaukos (серо-голубой, сине-зелёный) и kyaneos («тёмно-синий»), но они не совпадали с нашим современным понятием синего как отдельной цветовой категории.
Сам Гладстон объяснял это довольно радикально: он предположил, что восприятие цвета у древних греков было менее развито и что они лучше различали свет и тень, чем оттенки. Сегодня эту гипотезу практически никто не принимает.
Позже Лазарь Гейгер заметил похожую картину и в других древних текстах — ведийской поэзии Индии, Ветхом Завете, латинской литературе. Историк Мишель Пастуро вообще пишет, что классическая латынь так и не выработала одного устойчивого слова для синего.
Сегодня большинство исследователей связывает это не с биологией, а с культурой. Как пишет лингвист Гай Дойчер, долгое время считалось, что проблема в человеческом зрении. Сейчас скорее говорят об эволюции языка: мы называем то, что становится значимым для культуры.
Отсюда легко перейти к гипотезе Сепира—Уорфа о лингвистической относительности: язык влияет на то, как мы воспринимаем мир. Хотя в сильной форме эта идея плохо выдерживает критику. Мы способны понимать вещи и без отдельного слова для них. Сначала возникает различение, опыт, внимание к чему-то — и только потом появляется слово. Даже если сначала это всего лишь «вот эта штука». Как только различие замечено и его можно хоть как-то обозначить, оно уже становится частью опыта.
И всё же я остаюсь частично сторонником лингвистической относительности. Один и тот же мир в языках действительно расчленяется по-разному. Давайте процитирую Витгенштейна: «границы нашего языка есть границы нашего мира».
В «Одиссее» море бывает пурпурным, чёрным, тёмным, как вино, или даже фиолетовым. Но почти никогда — синим.
В XIX веке это заметил Уильям Юарт Гладстон. Он перечитал «Илиаду» и «Одиссею» в поисках хоть одного «синего» моря или неба и обнаружил, что у Гомера небо — «бронзовое», а море — «винно-тёмное» или «чёрное».
Это не значит, что древние греки не видели синего цвета. В их языке существовали слова glaukos (серо-голубой, сине-зелёный) и kyaneos («тёмно-синий»), но они не совпадали с нашим современным понятием синего как отдельной цветовой категории.
Сам Гладстон объяснял это довольно радикально: он предположил, что восприятие цвета у древних греков было менее развито и что они лучше различали свет и тень, чем оттенки. Сегодня эту гипотезу практически никто не принимает.
Позже Лазарь Гейгер заметил похожую картину и в других древних текстах — ведийской поэзии Индии, Ветхом Завете, латинской литературе. Историк Мишель Пастуро вообще пишет, что классическая латынь так и не выработала одного устойчивого слова для синего.
Сегодня большинство исследователей связывает это не с биологией, а с культурой. Как пишет лингвист Гай Дойчер, долгое время считалось, что проблема в человеческом зрении. Сейчас скорее говорят об эволюции языка: мы называем то, что становится значимым для культуры.
Отсюда легко перейти к гипотезе Сепира—Уорфа о лингвистической относительности: язык влияет на то, как мы воспринимаем мир. Хотя в сильной форме эта идея плохо выдерживает критику. Мы способны понимать вещи и без отдельного слова для них. Сначала возникает различение, опыт, внимание к чему-то — и только потом появляется слово. Даже если сначала это всего лишь «вот эта штука». Как только различие замечено и его можно хоть как-то обозначить, оно уже становится частью опыта.
И всё же я остаюсь частично сторонником лингвистической относительности. Один и тот же мир в языках действительно расчленяется по-разному. Давайте процитирую Витгенштейна: «границы нашего языка есть границы нашего мира».