3 октября исполнилось 800 лет со дня смерти человека, оказавшего определяющее влияние не только на культуру католического Запада эпохи позднего Средневековья, но и, опосредованно, на христианскую культуру Нового времени в целом – это Джованни Франческо ди Пьетро Бернардоне, более известный, как Франциск Ассизский (1181-1226), канонизированный РКЦ уже через два года после своей смерти и ставший “любимым святым” не только для очень многих убежденных католиков, но также и для тех незамысловатых людей, для кого само понятие святости не имеет никакого смысла. Беспрецедентная популярность Франциска Ассизского весьма объяснима – именно он был самым заметным “религиозным деятелем XIII века”, провозгласившим возвращение Церкви к идеалу первоначальной евангельской общины, понимаемой как добровольное собрание блаженных, монашествующих и нищенствующих простецов, проводящих все время в странствиях, исключительно пешком и в исключительно плохой обуви, если не босоногими.
Но на самом деле в стремлении к этому идеалу Франциск был совсем не первым и не последним, и сегодня мы бы даже не знали его имени, если бы у него не «получилось»: во-1х, получилось быть услышанным и признанным римской курией, которая вместо того, чтобы создать из него очередного революционера, типа Арнольда Брешианского или Пьеро Вальдо, начала с ним “работать” и превратила его общину в один из самых влиятельных церковных орденов на все времена, а во-2х, получилось понравиться церковным и мирским интеллектуалам своей эпохи, увидевшим в его проповеди наиболее приятное и приемлемое для них понимание христианства. С основным пафосом Франциска невозможно было спорить, он взывал к само собой разумеющемуся: Церковь не должна замыкаться на самой себе, Церковь должна идти к людям, Церковь должна подавать лучший пример нравственной и аскетической жизни, что сделало искренних, молодых и рискованных францисканцев весьма привлекательными в сравнении с давно уже (и якобы) обмирщенными, уставшими и обрюзгшими бенедиктинцами. Но существенным нововведением и сущностной правдой Франциска было понимание христианской жизни, как жизни в радости по Боге, которая всегда превосходит любую печаль и скорбь, а также радованию Божьему миру, который, конечно, во зле лежит, но создан совершенным и сохраняет в себе печать изначального совершенства. Другой вопрос – как именно Франциск и его последователи проявляли эту радость и не перешли ли они в этом радовании не только должные эстетические, но и догматические границы? Именно отсюда – всегда узнаваемый стиль францисканцев: приподнятое настроение, улыбчивые взоры, радостные песенки, умилительны стишки, невинное инфантильное балагурство и т.п., что многим “внешним” вполне достаточно для того, чтобы считать самого Франциска “самым любимым святым”, а все францисканство эталоном “подлинного христианства”. Разумеется, современным поклонникам “веселого праведника”, как правило, нравится в нем уж точно не его исключительная аскеза и нравственная категоричность, которые бы в любом другом случае – например, в случае его основного конкурента, Доминика де Гусмана, основателя ордена доминиканцев, – назвали бы дремучим сектантством и мракобесным фанатизмом. Современникам больше всего нравятся во Франциске такие его чудачества, как разговоры с природой, проповедование птицам, и составление красивых гимнов Солнцу и Луне.
Однако при более внимательном рассмотрении столь яркого всполоха “карнавальной” культуры позднего Средневековья “остаются вопросы”. 👇
Но на самом деле в стремлении к этому идеалу Франциск был совсем не первым и не последним, и сегодня мы бы даже не знали его имени, если бы у него не «получилось»: во-1х, получилось быть услышанным и признанным римской курией, которая вместо того, чтобы создать из него очередного революционера, типа Арнольда Брешианского или Пьеро Вальдо, начала с ним “работать” и превратила его общину в один из самых влиятельных церковных орденов на все времена, а во-2х, получилось понравиться церковным и мирским интеллектуалам своей эпохи, увидевшим в его проповеди наиболее приятное и приемлемое для них понимание христианства. С основным пафосом Франциска невозможно было спорить, он взывал к само собой разумеющемуся: Церковь не должна замыкаться на самой себе, Церковь должна идти к людям, Церковь должна подавать лучший пример нравственной и аскетической жизни, что сделало искренних, молодых и рискованных францисканцев весьма привлекательными в сравнении с давно уже (и якобы) обмирщенными, уставшими и обрюзгшими бенедиктинцами. Но существенным нововведением и сущностной правдой Франциска было понимание христианской жизни, как жизни в радости по Боге, которая всегда превосходит любую печаль и скорбь, а также радованию Божьему миру, который, конечно, во зле лежит, но создан совершенным и сохраняет в себе печать изначального совершенства. Другой вопрос – как именно Франциск и его последователи проявляли эту радость и не перешли ли они в этом радовании не только должные эстетические, но и догматические границы? Именно отсюда – всегда узнаваемый стиль францисканцев: приподнятое настроение, улыбчивые взоры, радостные песенки, умилительны стишки, невинное инфантильное балагурство и т.п., что многим “внешним” вполне достаточно для того, чтобы считать самого Франциска “самым любимым святым”, а все францисканство эталоном “подлинного христианства”. Разумеется, современным поклонникам “веселого праведника”, как правило, нравится в нем уж точно не его исключительная аскеза и нравственная категоричность, которые бы в любом другом случае – например, в случае его основного конкурента, Доминика де Гусмана, основателя ордена доминиканцев, – назвали бы дремучим сектантством и мракобесным фанатизмом. Современникам больше всего нравятся во Франциске такие его чудачества, как разговоры с природой, проповедование птицам, и составление красивых гимнов Солнцу и Луне.
Однако при более внимательном рассмотрении столь яркого всполоха “карнавальной” культуры позднего Средневековья “остаются вопросы”. 👇