Свысока смотрю на рецензистов
Новой газеты (иноагент), ведь для меня нихуя не ясно, что в новом опусе Сорокина может быть оптимистичного.
Во многом писатель перефразирует самого себя из более успешного и раннего творчества — но это лишь понятная ему (и нам) форма. За бесподобную передачу Чеховско-Толстовско-Достоевского языка бесконечно преклоняюсь перед автором, но и не только за это (вы знаете, какой я фанат Владимира Георгиевича).
Конец «Сказки» больше всего меня зацепил — ведь это свершившееся пророчество всех романов Сорокина.
Пустая, выжженная дотла «ядрехой» страна — это все, что метафорично у нас есть уже сейчас. Воспоминания о том, как было хорошо когда-то (а мы все помним, что это было совсем недавно), для нас не просто горькая тоска, а то, что ментально отбрасывает навсегда в прошлое. Сегодняшняя реальность уже не способна с ним соперничать — она неизбежно выглядит хуже.
Утолив базовые маслоуские потребности (сытно пожрать, напиться и уснуть), главный герой избирает худшую кару для себя и оживляет всех умерших родственников. Все эти герои-зомбари — мама, папа, дед, такса Випка, кошка Нюля и сам Ваня — как заледеневшие мошки в грязном сгустке янтаря, вынуждены прозябать на карте прошлого, где тарелка наваристого борща с рюмкой холодной водки — это и есть сказка. Спорить никто не станет, но и нет теперь у русского человека ничего. И ни у одного поколения русского — ничего больше этого нет.
Уверенно дергаешь ручку калитки, рвешься навстречу будущему — а его и нет. Неужели подобное завершение рассказа может трактоваться позитивно?
Нет или да — решать самим. А вы и без моего заунывного пиздежа все и так прекрасно знаете.
