Беспринципный журналист

Исправить ситуацию может лишь смена парадигмы развития региона. Пока и Дагестан, и Северный Кавказ в целом остаются оплотами религиозного фундаментализма и трайбализма, пока их жители в массе своей живут в бедности и лишены полноценного светского образования, пока государственное законодательство на массовом подменяется нормами адата, шариата или просто уголовными понятиями, гидра терроризма продолжит раз за разом возрождаться.

Теракты в Дербенте и Махачкале, безусловно, шокировали российское общество. Как и трагедия в «Крокус-сити», они наверняка вызовут и небывалую скорбь, и волну гнева. Однако лучшей данью памяти жертв (включая погибших сотрудников полиции) должна стать тщательная «работа над ошибками» со стороны политического руководства. Террористы, напавшие на жителей Махачкалы и Дербента – порождение вполне определенной социокультурной среды. И речь в данном случае не только о весьма неблагоприятной экономической ситуации. Не будем закрывать глаза на очевидные факты: в течение последних десятилетий Северный Кавказ (как, впрочем, и многие страны Средней Азии) постепенно скатывается в архаику, что создает угрозу и для его жителей, и для всех россиян в целом. Мы наблюдаем ренессанс религиозного фундаментализма. Причём власти фактически легитимизируют его результаты. Усилия государства по секуляризации общества фактически отсутствуют. Власти признали авторитет религиозных лидеров и интегрировали их в свою «вертикаль». К каким результатам это приводит?

Исламская идентичность фактически доминирует по отношению к общероссийской. Смыслы и ценности населения все более плотно привязываются к конкретной религиозной идентичности. Само по себе это не являлось бы угрозой. Но традиционные для региона формы ислама все более активно вытесняют радикальные вариации вероучения, привнесенные с Ближнего Востока, в первую очередь – салафизм. Причём чаще всего адептами радикальных учений становятся не убеленные сединами аксакалы, а молодые мужчины.
Северный Кавказ постепенно проваливается в «яму трайбализм». Общество постепенно возвращается к родоплеменному, догосударственному укладу жизни. С такими его «прелестями», как кровная месть и «убийства чести». Власти последовательно закрывают на это глаза, что превращает откровенную дикость в норму. Более того, фактически формируется альтернативная модель власти, которая зачастую обладает влиянием, сопоставимым с могуществом официальных госструктур.

Естественным результатом этого становится сильнейший правовой нигилизм. Общество начинает жить не по российским законам, а по адату и шариату. И не трудно догадаться, как это в итоге влияет на рост симпатий к религиозному экстремизму. Реставрация средневековых правовых систем также способствует росту насилия и его «нормализации»: то же «убийство чести» превращается из эксцесса в одобряемую обществом форму поведения.

Параллельно на Северном Кавказе активно развивалась «культура насилия». Да-да, у популяризации единоборств и создания их полноценного культа есть и свои негативные стороны. Мы могли наблюдать их и в случае вполне себе светского Советского Союза периода его распада. Тогда фанаты Ван Дамма и Брюса Ли в массе своей шли в опасный криминальный бизнес. В принципе, этим грешат и многие кавказские спортсмены, не сумевшие найти себя в этой жизни в ином качестве. А их много, поскольку уровень бедности и неравенства в регионе зашкаливает. Однако это еще «лучший» вариант маргинализации «борцух». В худшем случае на склонность к насилию и отсутствие социальных перспектив налагаются и религиозный фундаментализм, и правовой нигилизм, и средневековые представления об общественных нормах. И такой человек превращается в практически идеального потенциального террориста.
При этом значительная часть речи вселения во многих республиках по-прежнему проживает в сельской местности. А горный аул всегда являлся оплотом социального и религиозного консерватизма.

Эта ситуация «идеального шторма» в социальном выражении возникла не сама по себе. С одной стороны, федеральное руководство десятилетиями закрывало глаза на ситуацию в регионе, отдав управление его социальным развитием на откуп местным элитам. С другой стороны, местные элиты достаточно быстро успели распробовать на вкус все прелести жизни в квазисредневековом обществе на позициях «ханов», «беков» и «падишахов».

В этих условиях носители ценностей прогресса, модернизации и светского гуманизма фактически лишились выразителей своей точки зрения (а они достаточно широко представлены среди молодежи, интеллигенции и среднего класса). Робкие попытки «Новых людей» взять на себя эту роль достаточно быстро сошли на «нет». Свято место пусто не бывает, и «Партия любителей пива»имеет неплохие шансы занять эту нишу.

Никто из потенциальных сторонников ПЛП не ожидает, что партия сможет прийти к власти (да что там, вероятность прохождения 5-процентного барьера наверняка тоже оценивается низко). Но за нее будут голосовать отнюдь не из желания изменить что-то в суперпрезидентской республике через парламент. Речь идет о возможности публично декларировать свои ценности и убеждения, фактически порицаемые представителями политического мейнстрима. А в условиях закрученных до максимума гаек политического котла появление этой возможности может стать значимым ресурсом электоральной мобилизации.

С точки зрения сухой теории, политическая партия должна осуществлять функцию политического представительства. То есть отражать, защищать и продвигать интересы социальных групп, которые формируют ядро ее электората. На практике, к сожалению, партии давно уже утратили эту функцию. Даже в «западных демократиях» (или полиархиях – назовите, как вам будет угодно) большинство партий давно приобрели центристский характер. С одной стороны, это позволяет за счет множества компромиссов охватывать как можно более широкую электоральную базу. С другой стороны, центристская позиция служит для истеблишмента эффективным инструментом подавления реальной внутрипартийной демократии и купирования развития низовых политических движений. В итоге мы попали в мир, где правящая социалистическая партия может решить поднять пенсионный возраст, а протесты против этого решения будут организовывать оппозиционеры-либертарианцы. Идеологии размыты, преданы и проданы, а свою традиционную социальную базу партийная верхушка шантажирует по единому алгоритму: «Не проголосуете за нас, к власти придет Трамп/Ле Пен/»Альтернатива для Германии» (нужное подчеркнуть), и будет еще хуже».

Но даже в ситуации выборов без выбора в обществе всегда сохраняется запрос на существование силы, выступающей в роли «гласа народа» (или конкретной его части). Потому что, как сказал Шарлемань, обращаясь к Дракону (т.е. персонализированной элите), «…ну всё-таки; если уж нельзя протестовать, то хочется хотя бы поспорить».

Артикуляция в публичном пространстве точек зрения, альтернативных позиции официальных властей, всегда упоминалась среди базовых функций политической партии. Однако на фоне традиционно приоритетных задач представительства и борьбы за власть эта миссия партии считалась второстепеннной и проходила по статье «само собой разумеющееся». Однако по мере цементирования партийных систем по всему миру она обретала все большее значение. Внутри бесчисленных партий, демократических скорее по названию, формировались системы негласных табу на обсуждение целого ряда тем, сочетавшиеся с километровыми перечнями запретов на самокритику. Именно это в итоге обусловило как рост политической значимости соцсетей и мессенджеров, так и появление запроса на «новую искренность».

В современных условиях проблема «кляпа в устах большинства» обострилась, причем не только в России. Государства и корпорации закручивают гайки, в результате чего попытка выразить свою личную позицию по общественно-политическим вопросам все чаще оборачивается как для «рядового гражданина», так и журналиста или «низкоуровнего» политика потерей работы, денег, репутации или даже свободы. И в этих условиях закономерно сформировался запрос на появление политической силы, которая могла бы заявить: «Мы считаем иначе».

Для РФ соответствующая проблематика особо актуальна. В условиях СВО общество было введено в режим «военной мобилизации». Партии системной оппозиции фактически «взяли под козырек» и отказались от критики официального мейнстрима. При этом сами представители власти «давят педаль в пол», формируя и продвигая полуофициальную государственную идеологию. Этатизм, ультра-патриотизм, традиционализм, отказ от секуляризма – вот далеко не полный перечень ее элементов.

Отдельные установки из этого «джентельменского набора», вполне ожидаемо, вызывают отторжение у части общества (как, впрочем, и общий вектор трансформации государственной идеологии). Однако критика этих ценностей является непозволительной роскошью для большинства системных оппозиционных партий (хотя в реальности «диссиденты» имеются даже среди единороссов). Россия втянута в вооруженный конфликт. И в этих условиях критика позиции властей поневоле рассматривается как проявление нелояльности или раскольничества. Усугубляет ситуацию то, что за последние два года правые (включая фундаменталистов) заметно укрепили свои политические позиции, инкорпорировали многие свои идеологические позиции в официальный дискурс и потому любую критику в свой адрес автоматически обозначают как «хулу на Бога и государя».

Во-первых, всем в глаза бросилась милая манера Германа Грефа общаться с народом в стиле «шапки долой, коли я говорю». Не то, чтобы это было удивительно само по себе: за российскими чиновниками высшего эшелона тянется длинный шлейф спеси и хамства. Но, как правило, недостатки своего воспитания проявляли люди чином не выше губернатора (как тут не вспомнить художества Паслера или Усса). Люди, условно относящиеся к «путинской колоде», никогда не вели себя публично по-хамски даже в ситуациях, когда устраивали разнос подчиненным. В случае Грефа в Горно-Алтайске мы наблюдали совершенно другую картину. Вместо питерского интеллигента перед общественностью предстал персонаж мема «Вы кто такие, я вас не знаю, идите на ***»». Нет, хуже того, россияне увидели пример дистиллированного начальника-самодура. При этом никто из собеседников главы «Сбербанка» ему не грубил, то есть жесткость Грефа не была спровоцированной. И потому даже у людей, искренне ненавидящих работников такси, тирады экс-министра вызвали вполне обоснованную вспышку гнева. Некоторые жители Алтая даже начали в знак протеста уничтожать карты «Сбера» и закрывать счета в этом банке.
Во-вторых, Герман Оскарович допустил крупную ошибку, перепутав свою личную шерсть с государственной: собственником аэропорта в столице Алтая является сам «Сбер», контрольный пакет акций которого принадлежит таки государству, а не наш сверхдорогой и суперэффективный топ-менеджер. Такого рода заявления вызывают у неискушенного человека подозрения в том, что госкорпорации де-факто отданы «в кормления» конкретным представителям элиты. Что весьма нежелательно на фоне насущной необходимости «консолидации вокруг флага» широких слоев общественности.
В-третьих, глава «Сбербанка» допустил значимую ошибку с точки зрения демонстрации маскулинности. Дерзкое и грубое поведение может быть расценено как проявление «удали джигита» в ситуации, когда человек в одиночку противостоит толпе разгоряченных и разгневанных людей, способных в считанные минуты помножить на ноль здоровье храбреца. Греф общался с таксистами в присутствии охраны и сотрудников аэропорта, а собеседники не пытались даже оскорбить «лорда-банкира». В итоге президент «Сбера» выступил скорее в традиционном амплуа Жириновского, любившего разбрасываться оскорблениями и угрозами из-за спин телохранителей. Но покойному «Жирику» (по непонятной для автора этих строк причине) прощали даже оскорбления в адрес беременных женщин. У Грефа нет этого уникального иммунитета.
Вполне понятно, что произошедшее никак не отразиться на карьере Грефа и прочности его политических позиций. Современное российское государство, построенное в рамках «ильинской парадигмы», манифестирует принципы «чувства ранга» и двойной этики. Однако события в Горно-Алтайске станут значимым вкладом в укрепление антиобраза российского истеблишмента. В особенности – на фоне негативного медиа-эффекта ПМЭФ (да-да, призывы к российским женщинам «рожать в поле» и ценники на услуги эксортниц никого не обрадовали).
В иных условиях политикум мог бы пренебречь этим. Однако в данный момент недовольство масс превращается в значимый фактор риска. Нет, вряд ли нам стоит ожидать аналог «соляного» или «медного» бунтов. Но попытка военного мятежа Пригожина в прошлом году показала, что «глубинный народ» в массе своей либо не будет сопротивляться попытке насильственной смене власти, либо признает ее легитимность. Мы не увидим повторения событий путча 2016 г. в Турции: люди не будут перекрывать улицы, препятствуя проходу военной техники.

Может ли Россия стать актором создания нового миропорядка? Да, у нее есть шанс обрести эту роль. Но является ли Россия субъектом этого процесса здесь и сейчас?
Посмотрим на международную ситуацию объективно: в данный момент РФ утрачивает влияние в пределах своей традиционной зоны интересов. Закавказье стало полем соперничества альянса Турции и Азербайджана с Ираном. Средняя Азия по мере реализации проекта «Пояс и путь» все больше втягивается в орбиту влияния Китая. Зависимость этого региона от Москвы все больше сводится к наличию феномена «гастарбайтеров», однако российское общество демонстрирует всю большую неприязнь к трудовым мигрантам.
Более того, сама территория РФ во многом превратилась в зону «мягкой экспансии» других геополитических центров. Так, на Кавказе мы наблюдаем экспансию салафизма, а в условно «тюркских» регионах России ощущается сильное влияние Анкары.
Под вопросом находится и способность российского истеблишмента обеспечивать интеграцию многих этнических регионов («призывные бунты» в Дагестане служат наглядным тому подтверждением). При этом процесс «ментальной децентрализации» не является результатом одного лишь вмешательства внешних сил. Центральное руководство десятилетиями закрывало глаза на трайбализацию и в целом архаизацию многих национальных республик, в результате чего они вошли в новый век с кланами, убийствами чести, кровной местью, неприкрытым непотизмом и процветающим религиозным фундаментализмом. Как результат, эти регионы обособились от большинства иных субъектов России на уровне жизненного уклада, культуры, социальной и политической организации.
По уровню «мягкой силы» Россия уступает не только США и Китаю, но и таким государствам, как Южная Корея, Япония, Германия, Франция и Италия. Наши несырьевые товары достаточно слабо представлены на международных рынках, мы испытываем ощутимую зависимость с точки зрения импорта сквозных и критических технологий и основанной на их использовании промышленной продукции. С точки зрения развития прикладной науки мы аутсайдеры среди развитых государств по большинству перспективных направлений. Наглядный пример: в 2015 – 2019 гг. в международных масштабах ученые направили более 41 тыс. патентных заявок на технологии искусственного интеллекта, из них на долю исследователей из РФ пришлось лишь около 500. Не лучше обстоят дела и с развитием «Интернета вещей», мобильных сетей связи пятого поколения, технологий распределенных реестров, созданием систем накопления электроэнергии и новых материалов и веществ. Подчеркнем: все это может обернуться в отдаленном будущем качественным отставанием в том числе и в военной сфере. И это не оценочные суждения профана: ознакомьтесь хотя бы с «Белой книгой» - совместным исследованием Высшей школы экономики и Минэкономразвития, которое содержит сводный анализ развития высоких технологий в России и за рубежом.
Нужно помнить о том, что глобальное доминирование Запада не могло быть обеспечено только лишь за счет разжигания конфликтов, использования методов «цветных революций» и продвижения собственных ценностей. Интернет, компьютеры с графическими пользовательскими интерфейсами, смартфоны, голливудские блокбастеры, «Боинги» и ракеты ATACMS – все это появилось на свет благодаря развитой науке, процветающей промышленности, одной из наиболее передовых образовательных систем и все еще работающим социальным лифтам.
Россия сейчас не является главным врагом Запада. В этом качестве, к счастью для нас, сейчас выступает Китай. И пока Пекин с Вашингтоном оспаривают друг у друга роль глобального гегемона, мы можем успеть «нарастить мускулы», чтобы не превратиться в жертву борьбы геополитических исполинов.
Чтобы реализовать имеющийся страны потенциал и стать участниками процесса создания нового миропорядка, представителям российского истеблишмента необходимо провести масштабную «работу над ошибками» и перезапустить на новой основе многие процессы во внутренней и внешней политике. Иначе в долгосрочной перспективе Россия рискует сойти со сцены мировой истории и переместиться в зрительный зал. Прогресс или цивилизационное поражени

Нынешняя дискуссия вокруг фигуры Ивана Ильина и его философского наследия по большей части умещается в рамки обмена доводами в оценочном коридоре «фашист – не фашист».
Однако по непонятной причине участники «ильингейта» игнорируют не менее значимые в ценностно-смысловом выражении спорные элементы во взглядах философа.
Во-первых, Ильин успел написать немало «приятного» по Русскую православную церковь. Покойный утверждал, что московский патриархат представлял собой «учреждение советского противохристианского, тоталитарного государства, исполняющее его поручения, служащее его целям, не могущее ни свободно судить, ни свободно молиться». По словам философа, «православие, подчинившееся Советам и ставшее орудием мирового антихристианского соблазна, есть не православие, а соблазнительная ересь антихристианства, облекшаяся в растерзанные ризы исторического православия». И, к слову, вопросу к отношению Ильина к церкви в принципе возникали и среди представителей эмиграции. Бердяев, например, упрекал коллегу философа в том, что он фактически ратует за поглощение церкви государством и подмену священника полицейским.
Во-вторых, Ильин поддерживал идею смены неугодной ему власти в России за счет внешней интервенции. В сентябре 1941 г. он писал: «…коммунисты падут. Они падут или от поражения и свержения вражеской армией, или от внутреннего подъема и переворота. Надо, конечно, желать второго исхода... Но если бы второй исход оказался неосуществимым, если бы осуществился первый исход – то Россия прошла бы через 6-18 месяцев господства завоевателей с тем, чтобы встать на ноги после их удаления». Что очень напоминает нынешние опусы современных представителей «оппозиции в эмиграции» о том, как они планируют обустроить Россию после парада войск НАТО на Красной площади.
Причем эта точка зрения не была ситуативной и спонтанной. И Ильин не просто ждал интервенции. Он к ней призывал. Еще в марте 1926 г. на митинге Германской национальной народной партии философ вещал: «Россия – это красавица, которая спит; рыцарь, который разбудит ее, получит ее руку …мы ищем друга, который помог бы нам встать с колен. Мы – не пророки. Но, по всей видимости, друг этот не придет к нам из тех государств, которые выиграли войну; он придет оттуда, где войну проиграли».
И да, вы правильно поняли: для Ильина война 1941 – 1945 гг. не была ни Великой, ни Отечественной, и лучшим ее исходом для России, по мнению философа, были бы поражение и оккупация или государственный переворот. И это мы еще не упоминаем того, что Ильин прямо утверждал: СССР спровоцировал нападение Германии, которая лишь защищалась от проклятых большевиков. А теперь давайте подумаем, как это сочетается с тем, что победа в ВОВ является главным основанием для гордости россиян за свою идентичность, а память о совместных жертвах и триумфах того периода остается главной «скрепой», консолидирующей наше общество.
Все это дает нам вполне четкое понимание того, что Ильин как философ и мыслитель неудобен для российской власти не только в плане своих взглядов на творчество одного австрийского художника и неудачливого итальянского журналиста. Потому что его взгляды на патриотизм или взаимоотношения граждан с государством местами куда больше бьются с точкой зрения наиболее радикальных публицистов из стана нынешних иноагентов, чем с позицией Кремля.

«Одесса и Харьков российские — остальная территория под протекторатом Москвы»

Сама по себе публичная декларация намерений отторгнуть от Украины две крупные экономически развитые области будет а) мотивировать украинцев как можно активнее сопротивляться российским войскам и б) ронять тень на публично декларируемые цели спецоперации. Напомню, что, как подтверждали неоднократно представители нашего политического руководства, мы пришли на Украину освобождать ее граждан от власти неонацистов, а не от территории и расположенного на ней имущества. А сама идея лишить Украину полноценного суверенитета тем более еще сильнее настроит против России и самих «малоросов», и большинство европейцев.

«Нынешняя киевская власть низложена, ВСУ, СБУ, МВД и правительство бывшей Украины распущены. Страной управляет Временный центр, далее народные выборы главы Украины и парламента»

Возникает целый ряд вопросов. Почему в списке распущенных структур не упомянуты ни Верховная Рада, ни высшие судебные структуры? Будет ли концептуально (помимо пределов территориального суверенитета) изменена конституция Украины? На основании каких принципов будет формироваться Временный центр? Будут ли проводиться люстрации, стоит ли ожидать ограничения политических прав отдельных групп населения?

«И, очень важно: вдоль границ со странами НАТО, должны быть построены российские военные базы»

Зачем? Просто – зачем? В случае прямого военного конфликта с НАТО, вероятнее всего, обе его стороны будут уничтожены в кратчайшие сроки. И никто ни в Брюсселе, ни в Вашингтоне, ни в Москве не будет ставить на кон свое собственное существование ради обладания остатками Украины.
«Очень много еще предстоит сделать. Но нас поддерживает мировое большинство, замученное гнетом Запада, Вашингтона, Лондона и НАТО»

Мировому большинству (т.е. в первую очередь глобальному Югу) глубоко безразличен конфликт на Украине. С точки зрения жителей (да и чаще всего - властей) стран Африки, Азии и Латинской Америки это просто малопонятное столкновение белых людей из двух стран с труднопроизносимыми названиями. Более того, многие из представителей «мирового большинства» в принципе вряд ли найдут с первого раза на карте что Украину, что Россию. И это вполне понятно. Во-первых, в плане экономического или ценностно-смыслового присутствия на глобальной арене Россия не может соперничать не только со странами Запада, но и с Китаем. Во-вторых, вспомним слова президента.

«Я уже говорил, это не секрет, и нашим западным партнерам, как я их все время называл, мы же все предложили, мы считали, что мы свои, буржуинские, мы хотим быть в этой семье так называемых цивилизованных народов» – заявил Владимир Путин в ходе Валдайского форума в 2023 г.

Т.е. на протяжении всего постсоветского периода проект развития России, выработанный истеблишментом, был основан на интеграции с глобальным Западом. И потому «мировое большинство» закономерно рассматривает Россию как часть этого самого Запада, просто пребывающего в состоянии временного делового конфликта с партнерами. В-третьих, давайте честно ответим на вопрос: что сейчас Россия может предложить этому «мировому большинству», помимо относительно дешевых энергоносителей? «Традиционные ценности» прошу не упоминать. Хотя бы потому, что с точки зрения жителей Пакистана, Индии, Нигерии или Боливии наша вариация «традиционных ценностей» – это «либертарианский вертеп». А средний класс развивающихся стран в принципе ориентирован на ценности «универсального мегаполиса».