Премия «Большая книга»

Сразу предупреждаю: это не легкое чтение. Больше того, внимательно прочесть всю книгу от первой страницы до завершающего списка благодарностей – это своего рода читательский подвиг. И издательство, и сам автор создали необходимые условия для такого подвига. Автор – необычной композицией, пристрастием к обширным вводным предложениям и тяжеловесным сноскам, то и дело норовящим забежать на соседнюю страницу. Издательство – трудночитаемым макетом, мелким шрифтом и еще более мелкими сносками, осилить которые без очков невозможно. А еще – редакторской толерантностью, отсутствием въедливости и упрямства, с помощью которых в ожесточенной битве с автором можно было бы сократить текст за счет проскакивающих повторов и избыточных порой деталей, тем самым доведя до желаемого совершенства. Не говорю уж о черно-белом воспроизведении шедевров, рядом с которыми весьма наглядно воспринимаются рассуждения автора о колорите, особом свете и прочей живописной атрибутике. Любознательный читатель, конечно, даст себе труд увидеть их в цвете, в век интернета даже не придется снимать с полки тяжеленный альбом, листать в поисках нужной картинки, достаточно грамотно сформулировать запрос в поисковике. Я даже подумала было, что это такой художественный прием, у автора пару раз проскальзывала мысль, что отечественные искусствоведы изучали заграничные музейные шедевры нередко по черно-белым иллюстрациям. Не соглашусь. Потому как в силу возраста помню далекие советские времена, когда во многих букинистических отделах были довольно обширные разделы альбомной продукции, в том числе на иностранных языках. Не говоря уж об уникальном букинистическом магазине иностранной книги на улице Качалова (ныне Малая Никитская), где шедевры западной полиграфии охотно принимали на комиссию по казавшимся тогда огромными ценам. И библиотеки были с солидными фондами книг по искусству – и Ленинка, и ВГБИЛ. Так что возможности познакомиться с изучаемым шедевром в цвете у отечественных искусствоведов, конечно, были, увидеть же «вживую» в музее, увы, не всегда, и это обидно, тут я с автором согласна, картину по-настоящему понять можно только в долгом визуальном контакте.

Но почему все-таки подвиг? Ну раздражает тебя макет, мелкий шрифт, громоздкие сноски и черно-белые иллюстрации – отложи и забудь. Зачем читать? Мыши плакали, кололись и продолжали есть кактус. Зачем? А затем, что интересно. Затем, что, прочитав первые несколько страниц, отложить уже не получится. Затем, что по мере чтения начинаешь одобрять даже затейливую композицию автора. Он ведь писал биографию выдающейся женщины. А как можно написать биографию человека, дожившего почти до ста лет, из них семьдесят два года проработавшего на одном и том же месте, в ГМИИ им. А.С. Пушкина, где она директорствовала больше пятидесяти лет? Все важные события ее жизни связаны с музеем, значит, следует писать о музее, о живописи, но писать так, чтобы было интересно не только музейным коллегам, но и самым обычным читателям. Мне было интересно, я обычный читатель, хотя не совсем, я ведь почти ровесница, на пару поколений разве что младше. Помню все эти знаменитые выставки в Пушкинском, помню опоясывающие музей очереди, в которых приходилось стоять часами, помню изысканного Хокусая и такого непривычного, из другого мира Леже, помню Тышлера как откровение и Джоконду, которая особого впечатления в толпе не произвела, как, впрочем, и в Лувре в свое время, с ней общаться лучше один на один, пусть даже это будет просто репродукция. Помню «Золото Шлимана», тоже без особого впечатления, гораздо больше поражала биография фанатика и авантюриста, разбогатевшего в России на Крымской войне и верившего в свою Трою. Ну а уж «Москва-Париж» и «Москва-Берлин» – это были не выставки, события немыслимого культурного масштаба.

И конечно, Дрезденская галерея. Непреходящая душевная травма хранительницы Антоновой, недальновидность и равнодушие Хрущева. А ведь перед «Сикстинской Мадонной» часами сидел Достоевский. Я была тогда еще мала, да и не в Москве, на выставке не была, позже уже бродила по галерее в Дрездене. И даже тогда было немного обидно. Когда возобновились в перестройку все эти разговоры о «трофейном искусстве», о реституции, о годами лгавшей всему миру мадам Антоновой, я, честно говоря, склонялась в сторону тех, кто считал, что «украденное», пусть экспроприированное, следует вернуть, это, мол, благородно и достойно. Время расставило все по местам. Сейчас вместе с Львом Данилкиным и Ириной Антоновой я уверена, что ничего возвращать не стоит, это лишь ничтожно малая компенсация за все, что пережил наш народ во время войны. Тем более, что «спасибо» все равно не скажут, благородство не оценят, разве что потрут довольно руки, как, мол, удачно мы в очередной раз развели этих русских. Да и Британский музей, Лувр что-то не торопятся возвращать по запросам некогда сомнительно приобретенное.

Итак, читательский подвиг. За подвиг обычно полагается награда – либо материальная, в виде ордена или медали, либо идеальная, духовная, в виде, например памяти. Так какую же награду получит читатель этой необычной книги? Достойную. Перед ним разворачивается эпоха, далеко не простая эпоха в жизни нашей страны, сконцентрировавшаяся в судьбе одного музея и одной титанической личности, сроднившейся со своим музеем. Своей героиней автор откровенно восхищается, другие исторические персонажи и современники рисуются в доброжелательно-нейтральных тонах, без каких-либо оценок. Оценки предоставляется право давать нам. Мы получаем возможность «вспомнить все», старшее поколение побольше, младшее поменьше, сопоставить прочитанное с личным опытом, что-то переосмыслить, в чем-то лишний раз убедиться, о чем-то пообещать себе еще подумать. Поводов лишний раз подумать в книге немерено. Сегодняшний мир предстает в ней не в черно-белых тонах, как раскритикованные иллюстрации к главам, но в богатстве цветовых оттенков, как в правильной музейной экспозиции. Как в жизни. За это особое спасибо автору, а значит, и его героине.

А еще за художественные альбомы, в разглядывании которых провела несколько приятных вечеров. Очень давно не брала в руки, а тут вдруг… И это тоже награда.