Растили, как положено — деревней. Детство у него было обыкновенное, как у всех. У Семёна, как он потом поймёт, всё было как у всех. Детство как у всех, жизнь как у всех, даже смерть весьма обыкновенная.

Он шёл по дороге из жёлтой пыли, по раскидитстому полю, и казалось ему, что душа его парит над этой дорогой и всем этим полем, что она очень широка и высока. Душа была прозрачна и легка. Она могла растягиваться в бесконечное пространство
и заполнять собой всё. Душа могла сжиматься так, чтобы проходить игольное ушко. Ни то ни другое не составляло для неё труда. Семён жил в Твери, в Российской империи, империя была широка, душа тоже была широка: души должны были покрывать
пространства, осваивать, переваривать и подчинять себе бездны.

Он был один — а ведь он любил быть один и думать только свои мысли, а не чужие. Семён был далек от мнения, что чужие мысли проще, чем его. Но когда их мысли выходили на поверхность, они, как ангелы, спускающиеся с неба, постепенно теряли сияние и мощь и становились прозрачными,
очень простыми, и даже иногда запачканными. Мысли самого Семёна вели себя так же, и то, что он мог сказать, было бледной тенью того, что он мог подумать. Поэтому он больше любил думать, чем говорить.

Не влюбляйся ты в эту, — смеялся Карл. —
Онa чахоточная по диагнозу и припадочная по натуре. Она умрёт через полгода, а ты будешь страдать, но прежде она тебя так изведёт, что ты будешь в глубине души рад, что она умрёт, — и от этой своей злой радости будешь страдать ещё сильнее.