Книжная околица

4 сентября в 19:00 в московской лавке Поляндрии Letters промодерирую презентацию новой книги одной из своих самых любимых писательниц Тани Коврижки. «Смена тигра» — автофикциональный роман о памяти, в котором героине приходится столкнуться с прошлой почти позабытой версией себя и понять, почему разрушительные воспоминания возвращаются именно сейчас. Здесь и томные нулевые, и готический магический реализм в запертом пространстве детского лагеря, и маленькие девочки, которым приходится быстро повзрослеть.

Первый роман Тани «Яд» я считаю настольной книгой о материнстве, поэтому безумно ждала выхода «Смены тигра», изучающей взаимосвязь прошлого и настоящего, почему мы такие травмированные какие есть сейчас. Вероятно, вы можете знать Таню, как талантливую авторку большой и малой прозы, но у неё есть также замечательный телеграм канал Книжки от Коврижки, в котором она рассказывает про крутую феминистскую прозу.

Поэтому ставьте напоминалку в календарь, регистрируйтесь, обязательно приходите, если будет возможность, потому что застать Таню Коврижку в Москве событие исключительно редкое и важное, и наслаждайтесь невероятным фото на обложке книги и афиши авторства Таши Бобровой. А если вы успеете забежать в лавочку letters заранее до презентации — обязательно заказывайте их грейпфрутовый бамбл, он шик 💘

Сколько бы я ни проводила презентаций — волнуюсь как в первый раз.

Совсем не дофаминовые чтения за дофаминовым столом 💘 Вчера сильно грустила из-за того что это один из тех редких дней, когда я оказываюсь в красивых местах в хорошую погоду, но всего с одной книгой с собой, которой уже сделала фото для поста… Чувствую неиспользованный блоговый потенциал!

В ад маргинем на днях вышел очень долгожданный перевод ещё одного автобиографического романа турецкой писательницы Тезер Озлю «Холодные ночи детства», рассказывающий о тяжёлом опыте психиатрической госпитализации и дегуманизирующих условиях жизни в клиниках. Отсюда произрастают параллели с легендарным «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат и малоизвесиным в России «Доброе утро, полночь» Джин Рис (той самой авторки «Широко Саграссово море» — тоже, к слову, текст про женское безумие). От себя добавлю синонимов в виде «Девственниц-самоубийц» Джеффри Евгенидиса и бесконечно любимой «Зависимости» Тове Дитлевсен.

В коротких эпизодах своего бытия Озлю описывает не только опыт медицинского насилия и своей депрессии, но и моменты жизни дома у родителей, своих мужей и любовников, задаётся правом женского выбора и его отсутствия, погружается в воспоминания о теплоте и уюте, которые она искала всю жизнь в близких людях — в сестре Сюм, друге детства Гюнке, мужьях, детях. Образ сестры ювелирно подсвечивает в своём послесловие переводчица Аполлинария Аврутина, характеризуя любовь к Сюм как «женскую солидарность, разбивающауюся о конформизм». В целом, послесловие — отдельная важная часть романа, рассказывающая о его контексте, и я с огромным удивлением поняла, что не раз читала переводы Аврутиной ранее, но только в этот момент сопоставила их с её именем.

Автогероиня Озлю рассыпается на фрагменты, как и повествование романа, она не может, не способна собраться воедино в силу своего тяжелого состояния, поэтому чтение этой короткой книги становится своеобразной работой. За мимолётными упоминаниями обстановки в эпизодических сценах, которые быстро сменяют друг друга, скрывается волнующий чувства поэтический текст, пытающийся очень точно охватить эмоции Озлю в моменте.

(У меня страсть к широким бульварам. Жаль, что перед нашим домом нет дороги. Завидую тем, кто живет на бульварах. Правда, именно сейчас никому не завидую и ни на какой бульвар, ни в какой дом не хочу. Могу жить где угодно. В том нашем доме, загороженном лачугами, не смогла бы провести ни ночи. Думали ли вы о таком? Можно ли увидеть умершего человека снова? Можно ли вернуться в старую школу? Можно ли уснуть в умершем доме? Те годы умерли. Те годы заставили нас прожить их так, чтобы мы оказались убиты.)

Сейчас в силу ставшего внезапно печально знаменитым дела Линди Клэнси люди вновь начали затрагивать проблему фрагментированности системы психиатрической помощи, актуальной тогда и сейчас, в Турции и в Америке — в своём романе Озлю описывает сцену просмотра в кинотеатре фильма «Пролетая над гнездом кукушки», с которого она уходит, едва завидев сцену лечения с использованием тока. Она уходит, но остальные зрители остаются, выходит, только она испытывала это на своей собственной шкуре?

В тексте «Холодных ночей» и красочные образы родителей, и пышущая жаром домашняя печь, ставшая вечной ассоциацией дома, и встречи в кафе с любимыми друзьями, читаемые героями книги, влюбленность, секс, секс без влюбленности и некая неизбежная противоположность мира мужчин и женщин, которая обязательно по какому-то мировому замыслу должна друг другу противостоять. Тезер Озлю отчаянно задаётся вопросами почему, почему женщины должны принадлежать мужчинам, почему мы, обычные люди, постоянно находимся в антагонизме с политическими решениями власти, и штрих пунктиром намечает ещё с десяток любопытных тем, в которые писательница сознательно не уводит свое повествование. Её литературная идея — захват мгновения, сиюминутной истории, которая складывается из-за глубинных побуждений души.

Спасибо Гоше за просто бесконечные упоминания прозы Озлю, которая наконец-то привела меня в эту точку. Пару дней назад, когда я ещё читала роман, книга отсутствовала на яндекс книгах, но сейчас она уже готова раскрывать силу ваших сердец. Озвучку к ней сделала сама Вера Богданова.

Вечерний вайб вместе с чтением крутейшей книжки Кристы Вольф, которая уже бесконечно покорила меня своим текстом:

Для всего на свете — один только язык прошлого. Язык настоящего свелся лишь к словам, которыми можно описать эту угрюмую крепость. А в языке будущего для меня осталось всего одно предложение: еще сегодня меня убьют.

В январе делала подборку желанных редкостей, и спасибо судьбе, дорогим друзьям и щедрым чудесным подписчикам — почти все книжки у меня появились. Вольф — как раз одна из ценнейших находок.

Во время подготовки к книжному клубу по «Цирцее» Мадлен Миллер, меня настигла мысль, что каждый ретеллинг, экранизация, фанфик, любая вольная фантазия по древнегреческому контексту создаётся в сопротивлении от неминуемого грядущего разочарования. На чью-то долю общественного негодования выпадает меньше, на чью-то больше, но мифология Древней Греции навечно вплетена в общечеловеческое детство и первые литературные образы. На этих образах воспитывается первые представления о добре и зле, любви и мести, и каждому человеку откликается свой образ. Я не знала о том, как дорога мне Пенелопа — не столько гомеровская, куновская, а моя собственная, пока не прочитала «Пенелопиаду» Маргарет Этвуд и не рассердилась, потому что мой образ совсем не бился с её.

Хотя книга ужасно занимательная, ведь Этвуд — литераторка с наивысшим стажем, поэтому она изящно сплетает в тексте форму посмертной речи, которую Пенелопа ведёт из царства мертвых, с периодическими вступлениями греческого хора — хора несправедливо убитых наложниц, требующих от Одиссея возмездия. Эти наложницы и привлекли меня к роману, потому что мужские распри не должны были касаться внутреннего мира гинекея, но вот они — двенадцать жертв насилия и жестокости древнего мира. Пенелопа Этвуд — любопытное столкновение феминизма первой волны, пытающегося развенчать правду существования женщин, и внешнего архаичного образа бездеятельной заплаканной жены и матери, которая всегда мечтала о собственной жизни, но не имела возможности ни на одном этапе заполучить её. Она презирает Елену, и героиня Елены в тексте и правда вызывает оторопь, Пенелопа сопереживает своим служанкам-рабыням, но в конечном итоге пасует перед их яростью, Пенелопа устала от мужа и сына, но это всё, что у неё есть, поэтому она как вечная домохозяйка шестидесятых с плакатов поп-арта — отутюженная и напомаженная, готовая дождаться в царстве мертвых Одиссея через все циклы его разудалой жизни и при этом — мёртвая, выгоревшая и уставшая внутри, до жути заебавшаяся быть на флагмане каждой ждущей женщины мировой истории.

Как ему удавалось внушать доверие! Многие верили, что его версия событий и есть истинная — ну, плюс-минус парочка трупов, прекрасных соблазнительниц и одноглазых чудищ. Даже я ему верила — временами. Я знала, что он каверзник и враль, но думала, что уж меня-то он избавит от своих врак и каверз. Или я не хранила ему верность? Или я не ждала столько лет, отвергая все — почти неодолимые — соблазны? И во что я превратилась, когда эта его официальная версия получила признание? В назидательную легенду! В розгу, чтобы учить других женщин! Отчего те не способны на такую преданность, такую надежность, такое самопожертвование, как я? Вот о чем запели все в один голос — все эти рапсоды и сказители. «Не надо мне подражать!» — пытаюсь я докричаться до вас — да, до вас, слышите? Но, когда я силюсь это выкрикнуть, слышно лишь уханье совы.

У каждого ретеллинга — своя тональность, и для «Пенелопиады» Этвуд выбирает тональность красочного фарса, высмеивающего не только глупых мужчин, но и глупых беспокойных женщин тоже, глупых людей в целом, пыль перед лицом вечности.

«Пенелопиада» вышла на русском языке в переводе Анны Блейз в издательстве лайвбук и является частью знаменитого международного проекта The Myth Series, в котором успели поучаствовать Антония Байетт, Джанет Уинтерсон, Давид Гроссман, Ольга Токарчук и Виктор Пелевин (😒).

Girls evening — пойти с подружками на спектакль в театр.doc «На Соловки», чтобы потом яростно обсуждать лагеря ГУЛАГа, репрессии прошлого, репрессии настоящего и будущего, вероятно, тоже. Спектакль отлично предваряет чтение только что вышедшего романа Алисы Кусти «Dendrarium» о Владимире Дегтярёве, который создал уникальные сады в Соловецком лагере.

Паралелльно эго-документам, цитируемым в спектакле — письмами и дневникам заключённых, пропагандистских статей из газет, мемуарам Лихачёва, идут кадры из недавней экспедиции Лидии Синельник, режиссёрки «На Соловки». На контрасте жутких исторических свидетельств и как бы мирной, да уже не совсем действительности строится и повествование документального спектакля, и биофикшена Алисы Кусти.

Истории лагерей ГУЛАГа — важная часть моих литературных изысканий последнего времени, а СЛОН — самый первый из этого бесчисленного числа лагерей. В постановке театра.doc одна из героинь отмечает удивительный факт существования этого спектакля, и в финале ты и правда остаёшься оглушён и поражён и удивлён ещё и своим собственным удивлением, но 2026 — удивительный год, часть вереницы последних лет, когда невозможными, невероятными становятся когда-то самые понятные вещи на свете.

Перфоматив ридинг выходит на новый уровень, но минусов не будет 📖

В лайвбуке вышла очень значимая книга ещё одной аргентинской писательницы Долорес Рейес «Землеедка», которая отлично ложится в канву тревожного регионального сюрреализма, поднимающего наболевшие социальные проблемы общества. Все эти темы также представляют Саманта Швеблин, Сельва Альмада (к слову, учительница лит мастерства Рейес) и Мариана Энрикес. Берём на карандаш всех четырёх писательниц, с надеждой ждем переводов Габриэлы Кабезон Камары и Марии Морено, которые пополнят эту компанию, а пока открываем «Землеедку» — помимо того, что лайвбук её упаковал в яркое броское и красивущее издание, а перевод с испанского выполнила Анна Беркова, эта книга очень важна из-за того свирепого сонма голосов, который она высвободила своим выходом в Латинской Америке.

Простенький мистический детектив в котором маленькая девочка начинает есть землю и видеть истину о чьей-то насильственной смерти постепенно выходит в социальное высказывание о фемциде, ужасе и безысходности латиноамериканцев, которые живут в страхе не только из-за высокого уровня преступности, но и из-за низкого уровня доверия к власти и полиции. На этом конфликте — внутреннем (предательство своего сообщества) и внешнем (постоянные стычки гражданских с правоохранителями) строится большая часть повествования «Землеедки», начинающейся как страшилка на ночь — в одном маленьком-маленьком города она маленькая-маленькая девочка съела маленькую-маленькую горстку чёрной земли и увидела чёрную-чёрную смерть. Девочка вырастает, хотя так и не обретает имени, и это важная часть сюжета, потому что её безымянность в рамках текста, неназванность, а значит, по логике всех классических сказок — бессильность, тревожит даже саму героиню. Землеедка становится конечной и самой важной инстанцией спасения и принятия горя всех безутешных матерей, сестёр, изредка — братьев, которые ищут своих умерших и исчезнувших женщин и детей. Это очень синонимично реальной ситуации в странах Латинской Америки, когда полиция не даёт ответов, а то и становится главным агрессором, поэтому по статистике огромная часть фемицидов совершается с использованием государственного оружия, и людям приходится придумывать собственное правосудие и собственное утешение своей жажде возмездия и справедливости.

По замыслу Рейес Землеедка не апроприирует землю, которую поедает, она принимает её как дар, синонимизируется со всеми замученными людьми (хотя мы говорим в основном о женщинах, страдают от жестокости, коррупции и самоуправства абсолютно все), чтобы дать их боли и смерти голос. Отсюда и тревожные сны, в которых героиня, тем не менее, ищет покой, потому что её жизнь куда более тревожная, запутанные семейные отношения близости и ярости между ней, отцом и братом и яркий эротизм сексуальных сцен между Землеедкой и её парнем-полицейским, описывающий голод девушки до теплоты человеческого тела, которое ей столь необходимо, что, так уж и быть, она готова принять даже легавого рядом с собой.

Я слушала его рассказ, но не могла ничего ответить. Меня злило то, что только родство, голос крови, заставляют его пуститься на поиски, а не сама девушка. Любая девушка. Он легавый, это его работа.

Чертовски хорошая книга, которая, конечно, политическое художественное, но также это и камерная история, жаждущая вырваться из своей камерности и дать огласку происходящему беззаконию. О всей истории её издания в Аргентине, протестах и реакции общества замечательно пишет Екатерина Петрова, но, в первую и главную очередь, чтобы понять этот роман достаточно просто прочитать мелодичный текст Рейес, не переизобретающий реальность своим магическим элементом, но подсвечивающий ещё ярче реалии жизни.

Пара кадров с воскресной прогулки и др влага, которому аж целых десять лет. Легенды

А ещё дочитала проект Смысловой 226, посвящённый «Одиссее» Гомера, Нолана и нашей с вами личной жизненной одиссее каждого. Не проходите, это шедевр. И яростный смысл названия эссе Васякиной, и злободневная ирония Завозовой в её открывающей статьи, и переосмысление древнегреческого эпоса сегодня и сейчас от великой Баевой, и культурные параллели с корейским кино в тексте Михэеску.

Эх, сейчас бы уйти в лес, т.е. сбежать на жаркий остров, чтобы читать все доступные мне ретеллинги и ждать выхода нового рассказа Мадлен Миллер «Местра». «Галатея» была, например, огонь.

Когда я читаю книги, написанные женщинами, обязательно гуглю писательниц, смотрю их открытые профили в соц сетях, фото их детей, кошек, собак и домов, восхищаюсь их биографией и красотой. Когда читаю книги, написанные мужчинами (и они мне нравятся!) — по возможности не гуглю ничего, чтобы не узнать случайно чего-то расстраивающего, но в отношении Сильвена Тессона, как будто, расстраиваться не с чего и слава богу. Три года назад в жарком-жарком августе в совместном подружечьем отпуске на море читала маленькую книжку Сильвена Тессона «Лето с Гомером» и после просмотра нолановской «Одиссеи», конечно, мне срочно понадобилось её перечитать. Такой он краш, этот ваш Тессон, невозможно, просто.

На ста шестидесяти страницах лекции Тессона на радио, превращённые в содержательное эссе, позже переведённое на русский Сергеем Рындином и изданное в ад маргинем. В нескольких главах французский писатель и путешественник препарирует Гомеровский эпос — «Иллиаду», «Одиссею», их географию, отношение к войне и к божественной воле. С опорой на цитаты, отсылками к популярной культуре и ироничными подмигиваниями читателю — там же, в своём тексте, Тессон пишет, что из Гомеровского текста «Кристофер Нолан мог бы сделать потрясающий видеоряд». Ну-ну, Сильвен. Я пока не нашла такого же разъёбного эссе-обзора фильма от него, но очень хотела бы, чтобы он написал нечто подобное тексту Эмили Уилсон. И даже неважно понравилось ему или нет!

Читая «Лето» в первую очередь через призму питательской оптики, куда глубже понимаешь не столько Гомера (честно сказать, сомневаюсь, что филологи, прошедшие огонь, воду и медные трубы изучения гомеровского стиха и хитросплетений сюжетов и смыслов откроют для себя нечто новое), сколько самого Тессона, и очень повезло, что Тессон довольно обаятельный и приятный человек. Он фаталист, а оттого древнегреческий богоравный фатум ему близок, он путешественник, человек ветра и дороги, поэтому ес, угнать на греческий остров, жить в деревне, смотреть ежедневно на бухту и писать свою книжку или пуститься в странствие по Сибирской глуши, чтобы недельку так беспробудно пить — это сюда, к нему. Тессон страшный технофоб, поэтому он неприкрыто иронинизирует над богами нового времени — Цукербергом и Гейтсом, опутавшие человечество невидимой тревожной паутиной. В эссе приличное количество понятных, но очень уместных отсылок — от «Игры престолов» до Ханны Арендт и Симоны Вейль, всё гармонично уживается в пределах одной тессоновской вселенной, всё связано и понятно и даже не обязательно соглашаться с ним во всех его тессоновских выводах!! Чтение просто выходит безумно занимательным, потому что гомеровские эпосы — вечные. Война человеческих амбиций и гордыни богов или бесконечный путь возвращения домой, хитроумные мужи и роковые женщины, бесконечное количество мировых сюжетов растут ногами именно отсюда, из древнегреческого гекзаметра, в который Гомер уложил песни множества аэдов, сделал то же самое, что, в своё время, сделал Шекспир. Удачная компиляция важнейших для общества тем плюс авторский взгляд и плюс отличное промо, растянувшееся на пару тысячелетий. Результат перед вашими глазами — мы всё ещё читаем, перепереводим, обсуждаем, спорим и обдумываем все нюансы, связанные с этими текстами, древнегреческим обществом и влиянием слов, преобразовавших нашу литературную жизнь. Тессон знает, что нужно современному читателю, чтобы заинтересовать его, коснуться глубинного любопытства и дать новый стимул к исследованиям. Вчера я дочитала «Лето с Гомером», сегодня мне снилось как я читаю «Одиссею» в переводе Григория Стариковского и я и правда с утра начала её листать и читать — господи, как же она хороша.