Чуя никогда не поправлял Мори, когда тот осторожно ронял в воздух: «Дазай, расскажи Чуе, что произошло, когда он…» и тут же осекался.
Чуя знал, что Босс имел в виду. Когда его тело захватывал монстр. Нет, даже не так: когда Божество перехватывало контроль; когда оно становилось им.
Чуя не поправлял, никогда не говорил, что он и так знает, что происходило. Пусть Мори и все остальные продолжают думать, что он просто терял сознание, потому что то, через что он проходил было хуже. Гораздо хуже.
А когда Арахабахи всё-таки выходил из под контроля, Чуя чувствовал боль. Хотя, можно сказать, что разрывающая внутренности боль от могущества – это едва ли не последнее, на что он обращал внимание.
Потому что перед глазами стояла… не темнота, нет. А ослепляющая, бескрайняя белизна. Пожалуй, единственное с чем он мог сравнить это – с блестящим на солнце снегом. Глаза слепит так, что они слезятся, но взгляд отвести невозможно – везде, повсюду эта белизна. Иногда сквозь нее проступало зрение: мельтешащие вокруг муравьи люди, летающие куски тел, кровь, много крови…
Но именно белизну Чуя видел в кошмарах. Он только и мог делать, что мысленно, в полной панике повторять проснись проснись проснись
Но это никогда не помогало.
Когда он выпускал Арахабахи, он также глупо, в полном страхе повторял
проснись проснись проснись
Казалось, что иногда Арахабахи ему отвечал. Древний Бог, всем своим существом любящий хаос, разрушения, войну, его смех казался раскатами грома в этом белом пейзаже.
Это было невыносимо. Чуя словно бился в белом мраморном гробу, пытаясь выцарапать крышку, пытаясь выбраться из этой огненно-белой ловушки… но он никогда не мог ничего поделать. Арахабахи, с таким трудом заточенный в его слабом, человеческом теле, никогда не хотел уйти вновь внутрь, стать бездушным огоньком, запертым внутри сознания Накахары.
Иногда Чуя понимал, почему каждый раз Арахабахи, выходя наружу, был настолько безжалостным, жестоким, неуправляемым. Если Божество каждую минуту своего существования находился внутри этой бесконечной белизны, вынужденный быть беззащитным, беспомощным, запертым в простом смертном, Чуя понимал его злость. Его гнев.
Иногда Чуе даже хотелось, чтобы в этот раз Дазай не успел. Чтобы Накахара исчез, испепеленный Божественной мощью. Чтобы растворился в этом белом огне, чтобы больше никогда не был вынужден снова проходить через это мучение. Он знал, что Арахабахи был выпущен всего на несколько минут, на ничтожно маленькое количество времени, но заточение в белом гробу казалось Чуе годами мучений, в котором он мог только кричать кричать кричать и бессмысленно трепыхаться, даже не видя собственные руки, не имея возможности закрыть глаза, не имея возможности уйти, избежать этого белого света, сводящего с ума.
И только… только Дазай мог принести блаженную темноту, в которую Чуя, ухватившись, как утопающий за чужую ладонь, проваливался. Жалкий, такой беспомощный, но он знал, что темнота была гораздо милосерднее белизны. Он знал, что даже если однажды он так и не сможет проснуться - изломанный, измученный, но живой - темнота принесет ему блаженное забытие.
#хэдканон #зарисовка
Чуя знал, что Босс имел в виду. Когда его тело захватывал монстр. Нет, даже не так: когда Божество перехватывало контроль; когда оно становилось им.
Чуя не поправлял, никогда не говорил, что он и так знает, что происходило. Пусть Мори и все остальные продолжают думать, что он просто терял сознание, потому что то, через что он проходил было хуже. Гораздо хуже.
А когда Арахабахи всё-таки выходил из под контроля, Чуя чувствовал боль. Хотя, можно сказать, что разрывающая внутренности боль от могущества – это едва ли не последнее, на что он обращал внимание.
Потому что перед глазами стояла… не темнота, нет. А ослепляющая, бескрайняя белизна. Пожалуй, единственное с чем он мог сравнить это – с блестящим на солнце снегом. Глаза слепит так, что они слезятся, но взгляд отвести невозможно – везде, повсюду эта белизна. Иногда сквозь нее проступало зрение: мельтешащие вокруг муравьи люди, летающие куски тел, кровь, много крови…
Но именно белизну Чуя видел в кошмарах. Он только и мог делать, что мысленно, в полной панике повторять проснись проснись проснись
Но это никогда не помогало.
Когда он выпускал Арахабахи, он также глупо, в полном страхе повторял
проснись проснись проснись
Казалось, что иногда Арахабахи ему отвечал. Древний Бог, всем своим существом любящий хаос, разрушения, войну, его смех казался раскатами грома в этом белом пейзаже.
Это было невыносимо. Чуя словно бился в белом мраморном гробу, пытаясь выцарапать крышку, пытаясь выбраться из этой огненно-белой ловушки… но он никогда не мог ничего поделать. Арахабахи, с таким трудом заточенный в его слабом, человеческом теле, никогда не хотел уйти вновь внутрь, стать бездушным огоньком, запертым внутри сознания Накахары.
Иногда Чуя понимал, почему каждый раз Арахабахи, выходя наружу, был настолько безжалостным, жестоким, неуправляемым. Если Божество каждую минуту своего существования находился внутри этой бесконечной белизны, вынужденный быть беззащитным, беспомощным, запертым в простом смертном, Чуя понимал его злость. Его гнев.
Иногда Чуе даже хотелось, чтобы в этот раз Дазай не успел. Чтобы Накахара исчез, испепеленный Божественной мощью. Чтобы растворился в этом белом огне, чтобы больше никогда не был вынужден снова проходить через это мучение. Он знал, что Арахабахи был выпущен всего на несколько минут, на ничтожно маленькое количество времени, но заточение в белом гробу казалось Чуе годами мучений, в котором он мог только кричать кричать кричать и бессмысленно трепыхаться, даже не видя собственные руки, не имея возможности закрыть глаза, не имея возможности уйти, избежать этого белого света, сводящего с ума.
И только… только Дазай мог принести блаженную темноту, в которую Чуя, ухватившись, как утопающий за чужую ладонь, проваливался. Жалкий, такой беспомощный, но он знал, что темнота была гораздо милосерднее белизны. Он знал, что даже если однажды он так и не сможет проснуться - изломанный, измученный, но живой - темнота принесет ему блаженное забытие.
#хэдканон #зарисовка