Чекрыгин и пустота

Недавно понял ещё одну важную вещь о путешествиях. Мне кажется, что главный герой таких историй — сама дорога. Пакистан-по-земле. Как много в этом слове для сердца русского слилось.

Интересны и удивительны три вещи.

1) Чувство чудесного и иного на расстоянии вытянутой руки. В случае путешествий автостопом эта метафора становится непосредственным фактом: преодоление пространства посредством социального акта, выраженного в телесном жесте. Об этом чувстве, в каком-то смысле детском восторге, песня Летова «Простор открыт». Нет границ, они упразднены — между высшим и низшим: «простор открыт, ничего святого». Дальше: «до Китая пешком — полшага». Опять-таки, условность границ государства, времени и пространства обретает физическое измерение. На самом деле полшага, пара дней, несколько тысяч километров. Рядом, уже здесь. Пространство и время, которые могут ощущаться принципиально иначе, чем дома, просто в другом режиме жизни.

2) Представление себя другим в повседневной жизни русского путешественника. Наш self (некий транслируемый окружающим образ себя) открывателей мира смешон. Второй обязательный компонент — некий мессианский пафос — мир уже открыт, можно всё, в том числе путешествовать и жить как хочешь. Этот посыл в нашем сообществе «вольных путешественников» серьезнее, и я считаю его таким же правдивым, каким ощутил его в свои 16 лет (в частности, от поистине редкого и выдающегося человека и моего друга Антона Кротова, основателя Академии вольных путешествий). Но что мы с этим делаем? Можем ли мы придумать что-то реально интересное и новое, кроме насыщения впечатлениями? Не уверен. Считать себя лучше «матрасников» и «пакетников» (коммерческие туристы) жалко и глупо; у нас встречается и такой способ маленьких радостей жизни. Что же остается?

3) Бог его знает, может быть, не нужно искать великого смысла и строить из себя фигуру выдающегося путешественника, коллекционера стран. Мне нравится идея свидетельствования мира, его удивительной красоты и невероятности. Все мы делаем это в той форме, которая доступна нам, и вольное путешествие, формат непосредственного столкновения себя с этим миром, — редкий и красивый способ практики этой формы.

И великая дорога, Asian Highway, — один из замечательных примеров этой красоты. Это еще и мечта об открытом мире, логистическом маршруте сквозь границы, открытом торговом пути, соединяющем столько разных стран. И это же история про материальное воплощение главного героя этого путешествия.

Последние предложения — не просто словоблудие. Концепция этих маршрутов возникла в 1959 году в структуре ООН. Ясно, что ключевой двигатель этого — торговля, модерновая версия Великого шелкового пути. 32 страны сквозь континент. Но это не отменяет красоты концепции и этого маршрута в частности. Я приложил карту всех маршрутов Asian Highway Network. Дорога этого путешествия — трасса AH4, от Новосибирска до Карачи. Как это прекрасно звучит, Господи.

Провел вчера первый рассказ про Пакистан. Вместе с этим жульническим образом отпраздновал день рождения с друзьями спустя месяц после фактического тридцатилетия. Что делать, терять нечего, не молодеем, а праздника хочется. Спасибо всем, дорогие друзья.

Накапливаются истории из поля социальной работы. Хочется приступить к ним, но вместе с тем дорожу впечатлениями от Пакистана, о котором столько интересного можно рассказать. Постараюсь сделать это в новых выступлениях и текстах, stay tuned.

Некоторые из вас знают, насколько я повернут на ведении заметок. Например, в настоящий момент у меня есть рабочий блокнот, личный дневник и планер, электронный дневник, заметки в Google keep, записи в избранном в тг. Отдельная тетрадь была для поездки в Пакистан.

Из дома всегда выхожу с блокнотом, часто и не с одним. За год это не менее полкило исписанной бумаги.

Работа, учеба, конспекты лекций и полевые дневники. Сетки планов, списки дел. Такое количество заметок неслучайно. По сути, это костыли для моей памяти и способа мышления, которое не в последнюю очередь определяется диагностированным СДВГ.

О горе, - вопрошают народы, как не быть погребенным под тонной бумаг? Увы мне, никак. Но в хаосе социальной работы, учебы, путешествий и исследований есть интерфейс, который может помочь структурировать происходящее, находить уникальные связи между идеями, связывать теорию и поле. Это Obsidian – приходите завтра послушать про то, как мы с коллегами по-разному его используем (если осмелитесь...)

🔗 Ссылка: https://eusp.timepad.ru/event/4199323/

📅 Когда и где: среда, 23.09 в 19:30; Фирсовский зал (201 ауд)

Obsidian — это приложение, которое превращает хаос из конспектов и полевых дневников в единую связанную базу знаний (с красивыми графами!)

Программа:
- Артур Печерских: Заметки в социальных науках и заметки в Obsidian 
- Андрей Чекрыгин: Обсидиан в поле и кабинете: соединение этнографических кейсов, учебных материалов и теории для исследователей-сдвгшников
- Арина Гегельман: Синхронизация Обсидиана на разных устройствах, не-язык-разметки YAML и базы
- Ксения Сироткина: Граф, связь людей и мест
- Сергей Машуков: Папки vs граф: организация исследовательских проектов в Obsidian

Бюрократы с оружием

Бюрократия — система упорядочивания мира посредством создания классификаций фактов социальной жизни. Власть, облачённая в бумажный эквивалент, и профессионал-чиновник, который ею распоряжается.

Путешествуя по Пакистану, обнаруживаешь удивительное количество бюрократических артефактов. Помню, как меня удивляли бумажные квитанции за парковку у придорожного кафе и за посещение туалета (если ты не посетитель). В горной деревне у тропы к леднику может сидеть пастух из соседнего дома и выписывать бумажные билеты за доступ к ней. Бумажная бюрократия встречает тебя повсюду в этой стране: интересны её дизайн, нумерация, сертификация. У меня возникла мысль, что это может быть наследием административной модели британского колониализма, но, конечно, это лишь слабо обоснованное предположение.

Главный элемент поддержания бюрократического порядка — винтовка (это праздник). Бюрократическое насилие заключается не в замахнувшейся на тебя дубинке полицейского, а в потенциале её применения. Этому феномену неочевидного насилия посвящена книга Дэвида Грэбера «Утопия правил», к которой я не раз буду возвращаться в этом канале.

Относительно иностранцев есть три любопытные особенности.

1. Бюрократия подаётся в комфортной и необязательной форме. Будку с билетёром можно обойти, как и полицейский блокпост в некоторых местах. Повсеместные билеты, как правило, стоят недорого (кроме обязательной оплаты национального парка на дороге из Китая — 30 долларов. В парке, в котором ты проведёшь десять минут проезда, сидят настоящие разбойники в одежде рейнджеров). Я воспринимал эту невинную коммерческую бюрократию как налог на праздношатающихся белых туристов из богатых стран (не исключая себя из этого списка) и не сильно горевал.

2. Необязательность сопутствует отсутствию возможности принуждения к исполнению бюрократического порядка. Конвоирование и гиперопеку полиции и военных на юге и в провинции Хайбер-Пахтунхва иностранец может воспринимать как досадное, но экзотическое приключение. Возможность воспринимать бегство от полиции, конвоя и особистов как игру — привилегия человека из другого мира.

3. К военным на постах, уличным полицейским и чиновникам низшего звена можно применить концепцию уличной бюрократии (street-level bureaucracy) Майкла Липски. Все эти роли предполагают следование административным предписаниям, но фактически позволяют формировать свою политику на местах, работать в ситуации дискреции — вариативности, вольного исполнения и толкования своих обязанностей. Это любопытно, потому что я как социальный работник тоже являюсь таким уличным бюрократом бездомного мира, защищённого (вооружённого?) кнопкой вызова сотрудников полиции. Любопытно обнаруживать неожиданное сходство там, где его не ожидаешь.

А теперь к фотографиям. Отдельным интересом для меня было фиксировать рабочую обстановку уличных бюрократов, их рабочие интерфейсы и материальность инструментов упорядочивания социального мира. Это неслучайно: я часто задумываюсь об этом в контексте своей работы. Фотографиями рабочих кабинетов, интерфейсов и лиц коллег мне захотелось поделиться здесь.

Мой фаворит — на первой фотографии. Блокпост в пустыне, где уличный бюрократ сражается с ветром и неудобным ремнём автомата, прикладывает камень к журналу, чтобы тот не улетел. Остывший чай с молоком, луна. Туда он вносит данные виз и паспортов. Таких сцен может быть не один десяток.

На другой фотографии — начальник ж/д станции Лахора. С барского плеча оплатил 80 процентов стоимости наших билетов. Рядом доска, где указаны все начальники на этом посту на протяжении почти 40 лет. Этот же кабинет интересен тем, что в нём есть комната с душем. И отдельная комната для намаза с вооружённым охранником и, возможно, запасным выходом.

Кипа бумажных журналов — бюрократический архив вокзала с 70-х годов.

Фланируя по Ташкенту, наткнулся на знакомое имя: «Сестры матери Терезы». В 300 метрах от хостела, где я ночевал. Дорогие коллеги, с кем мы взаимодействуем по теме бездомности в Петербурге. Оказалось, что это единственный филиал ордена в Узбекистане и, кажется, крупнейший в стране негосударственный проект помощи бездомным людям. К слову о непредсказуемости маленьких открытий. Зашёл познакомиться.

Настоятельница сейчас — сестра Антонина. Год назад было служение в Петербурге, передавала привет общим знакомым. Проект представляет из себя огороженный забором частный дом с большим двором внутри. По центру — огород, несколько зданий. Пока общались, мимо пробегали много молодых монахинь из разных стран. Кто-то шёл с барабанами и погремушками поздравлять жильца с днём рождения. Здесь есть приют, душевая, столовая, пункт выдачи одежды. Имеются две медсестры — для уличных клиентов и постояльцев, которых сейчас проживает 18 человек.

Как у нас, четверг — неприёмный день. Воскресенье — выходной. Женский день в пятницу, когда внутрь не пускают мужчин (еду выдают, но можно есть снаружи). Но есть и такой же мужской день — во вторник. Поесть приходят достаточно много людей, порядка 60–80 человек (не уточнил, возможно, в день питание осуществляется два раза).

Нет дежурного, как у нас на Боровой, и кабинетного приёма соцработника и юриста. На входе в рабочие часы стоит монахиня — по сути, она проводит первичное анкетирование новых подопечных. Определяет потребности, люди пишут заявление с запросом на помощь (мне не дали посмотреть саму анкету, но на словах объяснили некоторые популярные категории запросов: здоровье, чрезвычайная ситуация, документы). Дальше заявления попадают в руки соцработника, и он берётся за индивидуальную работу. На этот момент разговора во двор как раз подошёл мой коллега, соцработник Ихтиор. Мы поговорили про специфику оказания помощи бездомным в Узбекистане. Есть интересные особенности, вот некоторые из них:

1) При утере узбекского паспорта оплата пошлины составляет 300 тыс. сумов (около 2100 р.). Но если в течение года человек утеряет его во второй раз (или документ будет украден), пошлина становится больше миллиона. Поэтому многие ждут, когда пройдёт год с момента повторной утраты, — тогда размер пошлины уменьшается обратно.

2) Государственные интернаты переполнены. Кроме наличия пенсии и документов, для устройства требуется отсутствие детей, кто мог бы быть в теории опекуном (даже если такой материальной возможности нет). Из-за этого требования случаются поломки в оказании помощи. У одного из постояльцев сын умер за границей, но по последним документам в базах данных этой информации нет, и он не может из-за этого устроиться в интернат.

3) Многие жильцы, как и у нас в проекте для пожилых, — это люди с утерянным советским паспортом. Многие из них никогда не получат гражданство, доступ к пенсии и государственной социальной поддержке.

4) Ихтиор говорит, что с утерянным советскими паспортом вступить в узбекское гражданство сейчас очень маловероятно. Ещё пять лет назад было проще. Важным фактором являлась не регистрация на 92-й год (как у нас), а постоянная регистрация в Узбекистане. По «красному паспорту» её можно было делать ещё в нулевых, и если кто-то ставил у себя на регистрацию, гражданство давалось относительно несложно. Сейчас такой возможности почти нет — изменилось законодательство, и нельзя поставить человека на регистрацию у себя, а потом снять «в никуда».

Обменялись рабочими контактами. Если нужно будет делать запросы по России, это проще сделать через нас: мы пишем обращение через сайт МВД, чтобы узнать данные о человеке. В половине случаев могут отказать, но есть и хорошие прецеденты. У нас бывают клиенты с гражданством Узбекистана или те, чьи личности не установлены, и требуется запрос в Узбекистане. Хорошо дружить с коллегами в разных странах мира. Даёшь соцработный интернационал!

В сентябрьском номере Интера вышла моя статья по результатам полевого исследования социальных похорон. Тема сложная и важная лично для меня (сензитивная во всех смыслах). С этим сюжетом я, кажется, проел плешь всем окружающим: на конференциях в ЕУ, РАН, Смольном, на Зимней школе в Шанинке, в барах и на кухнях. Спасибо всем за комментарии и поддержку на разных этапах исследования!

Вчера покинул Лахор, праздную узбекским пловом и кофе в Ташкенте.

https://www.inter-fnisc.ru/index.php/inter/article/view/6071