коля, расскажи

из клетки тела
обратно бы — в яйцеклетку
но любовью поймали —
цепко

не огорчать же маму
но слоняться в себе
как мамонт

чувствую — холода

а планета опять не та
я себе представлял другую
сейчас как глаза зажмурю


...дребезжит чернота — зеркальна
в кружке небо плывет
на дальнем
перроне
ржавеет поезд
он стоит абсолютно холост
бесполезен вождям и войнам
кто в нем прячется?
малый, вон он —
паутинку наплел в проходе

хорошо без людей в природе

'26 #стихи

Там Дон Гейтли, который терпит. И мы вместе с ним

Е. Завадский

Финал

Был у меня в студенчестве друг — «автор трёх великих романов», ни один из которых он так и не написал. Мы оба любили говорить о своей беспорядочной эрудиции — тем и срифмовались. И я нахвалил ему книгу Марка Z. Данилевского «Дом листьев». Марк был Z. до того, как эта буква обросла в России политикой. А книга являла больную игру вокруг американской пустоты, постмодернистский лабиринт, который выталкивал тебя к экзистенциальному ужасу. Очень мне нравилась эта книжка. И друг попросил её почитать. Я одолжил. Друг впечатлился книгой и нахвалил её своему соседу по комнате. Тот был умница и мне нравился. Конечно, я согласился, чтобы и сосед её почитал. И дальше «Дом листьев» покатился, как дом на колёсах, по интеллектуальному подполью общежития. Последний раз я слышал о моей книге, когда она затерялась у христианского философа, зависимого от старомодных тяжёлых веществ. Мне оставалось только смириться. Очень по-христиански.
С общаги я съехал, а с другом мы перестали общаться.

Спустя несколько лет он написал мне во «ВКонтакте» и очень настаивал, что хочет подарить мне какую-нибудь книгу в качестве извинения за утрату «дома». Я пытался вежливо отказаться, потому что не хотел ничего от старого товарища. То ли по соображениям ритуальной чистоты, то ли из банального нежелания видеть в квартире любую вещь, с ним связанную. Но друг был слишком настойчив. Так я получил «Бесконечную шутку» Дэвида Фостера Уоллеса, которую не собирался читать, потому что как читать большую книгу, когда твоя жизнь шизомозаика.

Я искал случая от неё избавиться. Выкинуть жалко, сжечь — много чести, продать левому — это диалоги на «Авито»… Шанс предоставила моя подруга. Она приехала отдохнуть в Питер — сразу с двумя мужьями: бывшим и нынешним. «Шутку» она хотела, потому что всегда тогда говорили о «Шутке», а достать её было сложно и дорого. Я сказал, что с радостью поменяю свой кирпич на пачку кирпичиков — меньше и дешевле — на книжки, которые мне были нужны. Ни одну теперь не могу вспомнить. Обмен нас устроил. Бумажная «Шутка» и сейчас стоит в их уютном жилище. А я в тот же вечер — с рюкзаком книжек — пил в поле малиновую водку, смотрел на пламя костра и слушал живое выступление группы The Cold Diks, которые за пятнадцать минут смогли исполнить только своё название.

С тех пор прошло немало лет, а я всё же прочитал «Бесконечную шутку». 30 сентября 2026 года от рождества Христова я добрался до финала. Мир закончился не всхлипом, а ничем.

По этому поводу я мог бы сказать многое, но в голове у меня только одна картинка — сияющее утро в панельном дворике, тропинка уходит вдаль и надпись: «ОНО ТОГО НАХУЙ НЕ СТОИЛО».

А каковы итоги Егора?

'26 #чтение

Сегодня вечером пойду к Саше Хаустовой на сольный поэтический вечер. Она умеет создавать настроение, которое выводит из рутины. Так что если вы, как и я, обалдели от осенней суеты — можем отдохнуть вместе

>

прокуратор Пекина был Мао
и генсек Иудеи — Пилат…
а в картонном стакане какао
и в дрожащей руке шоколад

как уютный мир модных кофеен
создавали бандит и солдат
не расскажут тебе корифеи
да и я отмолчаться бы рад

перепуталось всё, словно Гамлет
книгу жизни у Господа взял
и тебя серафимы запалят
и ворвутся омоновцы в зал

пока ты допивая свой латте
на кокосовом, брат, молоке
не мечтаешь родиться обратно
стать песчинкой в её животе

'26 #стихи

пью воду, жую картофель, читаю ДФУ

Завадский Е.

Четвертая неделя чтения романа

Иногда я видел себя человеком. Плыл на льдине по венозной реке. Глубину мерил палкой, но она утонула. Я перевернулся на спину — уставился в небо. Тусклое оно, как лезвие. Так плыл бы и плыл, но перестал видеть себя человеком.
Подобные видения, блейковские картинки, время от времени меня посещают. Не чаще, чем соседка по лестничной клетке. У неё старческая деменция. То в дверь скребётся, перепутав квартиры, то ищет в десять вечера — кому отдать арбуз. Ей сын принёс огромный, но соседке никакой не нужен — не любит она арбузы. И вот острые углы сыновней заботы рвут ткань моего вечера. Успокоишь старушку, проводишь, к себе вернёшься. Воды из кувшина плеснёшь в гранёный стакан. Не то, что говорить не надо, а то, что нечего сказать…
Так вот, Дэвид Фостер Уоллес очень точно описал депрессию как «ад на одного». К финалу роман становится стихией ран, хроникой утрат, свидетельством боли. Автор не то чтобы выгребает грязное бельё своих персонажей из всех шкафов или выписывает истории загубленных жизней, которые даже по меркам моего рыбинского детства заставляют поднять брови и пробормотать «дела». Уоллес роняет шкаф. А за ним не пятна крови или кошмарные рисунки. За ним просто не поклеены обои. И в этом есть что-то, что пытается и не может вывернуть тебя наизнанку. Как эпизод, в котором бесполезный сын помогает бестолковому отцу вытаскивать из комнаты старый матрас. Или в стоптанных по низу брючинах старика, который ехал на ступеньку выше меня по эскалатору. Он весь был обтрёпанный. А в руке держал новенький журнал «Радиотехника» пятилетней давности. На обложке — ни пятнышка, ни залома по углам. А на старике всё позавчерашнее.
Остался день и полторы сотни страниц. Вполне посильная задача, как попрощаться с человеком на перроне, которого ты ещё увидишь, но вам уже не быть такими.

Основной текст 982/1138, примечания 138/141

А как дела у Егора?

'26 #чтение

что видит сорока, сидя на проводах
как в Косых Харчевнях гуляет Вакх

развлечения все — «восемнадцать плюс»
это русский стиль да имперский вкус

баня, девки, вино, шашлык
пьяных свита, а бог — как штык

восседает Вакх во главе стола
перспектива жизни ему ясна

не проси, не бойся, не верь, не ахай
что не трахнул — ешь, что не съел, то трахай

заноси Аиду, не лезь к Аресу
твоего тут нет: каждый рубь — Зевеса

говорил дельфиец — «потехе — час»
усмехнулся Вакх — «этот час — сейчас»

ну а девки с лицами поросят
виноградом спелым на нем висят

Вакх берет вакханку — целует в нос
а другую режут — и на поднос

не кричит сорока: кто жить готов
тот умеет тайны хранить богов

чуть забрезжит свет — уезжает Вакх
а в Косых Харчевнях остался прах

со стола объедки — сорочий пир
как глаза Гомера, прекрасен мир


'26 #стихи

ДФУ реализуется через нас с тобой

Е. Завадский

Третья неделя чтения романа

Чтение стало медитацией. Текст проходит через вращающиеся двери восприятия. С ним в сознание вплывает сырость. Она вносит тревожную ноту во внутричерепной эмбиент.

Истории персонажей сплетаются в единый узор. Проступают общие линии романа. Начинают повторяться не только лейтмотивы типа зависимости и отчуждения в иллюзорно-бесконечных вариациях, но и повествовательные приёмы. Нарастающее единство текста делает чтение увлекательным — хочется увидеть орнамент целиком, узнать, чем дело кончится, в чём соль этой шутки (пусть и знаешь, что орнамент должен повториться, замкнувшись в своём начале).
Это чтение уже не исследовательское, а самое обыкновенное. Всего лишь нужно было просеять по песчинке больше половины кирпича.
При любых трудностях часто повторяют, что человек привыкает ко всему. Мне вот подумалось, что человек ещё и научается получать от этого удовольствие. Может быть, каждый из нас — тоскующая машина по извлечению кайфа. Дай нам слишком чистый источник — слияние с Божеством, перманентное сознание прекрасного, фильм «Развлечение» старшего Инканденцы — и машина потеряет всякий смысл блуждать, пустит липкий слюнь и оставит всех нас в грязи существования. Разница между просветлением и забвением в степени комплиментарности общественных оценок.
Я заблуждаюсь, я заблудился. Потому что текст, который казался лабиринтом, увлекательным аттракционом, превратился в пустыню реальности. У Борхеса был рассказ «Два царя и два лабиринта».
Так вот, Уоллес как будто был сразу два этих царя и разница между ними. С одной стороны — избыточное мастерство, с другой — наивная простота, колебания между — пока на этой внутренней кольцевой вдруг не покажется Мадам Психоз, дама в вуали, которая скрывает не уродство, но абсолютно привлекательную красоту. Она — чистый объект желания, вскинет руку, скажет «Привет» — и голову перещёлкнет на белый шум.

Большие книги, как считает Егор, находятся вне системы оценок «нравится» и «не нравится». Не получается о них так просто говорить. Они вырабатывают ореол сакральности, подхватываю я. Кажется, всякий письменный знак способен стать символом, но, сбившись в кучу, они усиливаются. Вот и «Бесконечная шутка» стала напоминать мне голема, действующего без участия своего создателя или случайного зрителя. Это довольно странное ощущение, напоминающее больше всего подглядывание за чужой деперсонализацией. Взгляд от третьего лица глазами человека, который играет в компьютерную игру, где вид, само собой, тоже от третьего лица. Сон, где тебе снится, что ты в голове стримера, а у стримера — бэдтрип.
Мне приходилось читать действительно сам текст, а не чьи-либо представления о нём. А случалось — текст разбирал меня. «Я разгадан своей тетрадкой» — как пел Александр Башлачев. Но с «Шуткой» иначе: вот я, вот книга, вот мои истории, вот её, а вот прямо сейчас и проходит жизнь.

Основной текст 723/1138, примечания 91/141

А как дела у Егора?

'26 #чтение

С горем пополам, но иду

Е. Завадский

«духовное состояние — в континууме между ожесточением и смирением» — усмехаюсь и сохраняю цитату. Как будто это про меня, а не про спортсмена-неудачника, который стал проректором теннисной академии.
Тем не менее «Шутка» стала пятном стабильности в суетной пестроте сентября. Она въелась в мою рутину. Если верить планшету, то около двух часов экранного времени в сутки. Почти каждый день. Я даже начинаю опасаться, что мне будет её не хватать. Егор утверждает, что «большие книги» нельзя оценивать по самому наивному принципу читателя — нравится или не нравится. Кирпичи речи вырабатывает ореол сакральности, требуя к себе особого отношения. Так роман Уоллеса стремится выйти за границы текста, меняя восприятие повседневности.
Мы фланируем с Егором по Петроградке. Купили неприлично дорогой кофе с молоком и сиропом. На нём надпись: «И откроется на Страшном Суде, что единственным смыслом жизни на земле была Любовь». Такая вот печатная истина на картонном стаканчике.
Мы идём дворами и находим обшарпанную скамейку у мёртвого фонтана. На фоне мужик терзает металл болгаркой. Разговор сам собой заходит о шумовой музыке.
Егор читал «Шутку» и слушал группу, название которой я не повторю. Она из Квебека. Что мы знаем о Квебеке? Там качки в инвалидных колясках ищут загадочный фильм. Их попытки невыносимы, как читать иронию американского преподавателя над холодной войной. Теннисисты разыгрывают третью мировую на четырёх кортах. У них компьютер и 400 старых вонючих теннисных мячиков. Смесь математики и обстрела теннисными мячами оборачивается дракой. В пересказе как пальцами щёлкнуть, изнутри — самая невыносимая из глав романа. А игра называется «эсхатон». Когда я был подростком, то часто натыкался на интригующую концепцию смерти автора. Что ж — Уоллес вернулся с того света отомстить читателям за всех убитых.

«Бесконечная шутка» — это и роман Уоллеса, и фильм внутри романа, который снял один из героев. Говорят, лента представляет собой чистое уничтожающее тебя удовольствие. Кажется, сама книга и есть попытка написать невозможный фильм. Я не решил — удачная она или нет, но эти картинки движутся в сознании уже без моих собственных усилий.
Мы натыкаемся на магазин спортивных товаров. На экране женская грудь, туго обтянутая тёмной тканью. Как два белесых бильярдных мяча, которые вот-вот выпадут на тебя, но — резкая смена кадра — длинные ноги — округлая задница — само собой тоже обтянутая тканью. Монтажный ритм нервический. Уже не до метафор. Гиперсексуальность, которая делает неочевидной монструозность тела. У этой красивой рекламной женщины нет головы.
А в следующей витрине шерстяная лупоглазая мразь. У неё острые уши и оскаленная морда с густыми чёрными бровями.
— Это кот? — спрашивает Егор.
— Нет.
— Нет…
— Прости, но это как будто армянин трахнул лабубу.
— Не прощу, но выглядит именно так.
— Хотя кто ещё кого трахнул…
Вот и в случае чтения «Бесконечной шутки» — пока не ясно. Состояние, прямо скажем, химерическое. Если смех и правда продлевает жизнь, а «Шутка» её репрезентирует, то вопрос открытый — стоит ли её длить. Ответ Уоллеса известен, а наш юмор чёрен, как и шмотки в солнечный день, поэтому я просто выделю ещё одну цитату:
почему для АА не подходит всякое беспёрое двуногое на земле? Почему, по аргументации АА, не все на свете алкоголики?
и продолжу читать

Основной текст 492/1138, примечания 69/141

а как дела у Егора?

'26 #чтение

медовый час: язык нетороплив
жужжит, не жалит, жалок, как оса
в стекле — на дне
засахаренной банки
как в заспанном глазу остатки сна

дремотный день: безделка стеклодува
дрожит мираж; мороженым — асфальт
расплавился, и слово пластилином
навязло словно соты на зубах

морфеев век: морфиновая речь
облегчит боль, не вылечит; прохлада
чужих стихов присвоенных как свет
хрусталики заимствуют на память

но входит ночь
вокруг черным-черно
как ручка протекла, испортив вечер
нетрудно будет вывести пятно
как вынести трагедию за скобки
так аккуратно подымать осу
на лифте-ложечке
со дна медовой банки

а пусть живёт
и пробует
ужалить


'26 #стихи

В пятницу устраиваем большой праздник с товарищами-поэтами. У нас вышла книжка, которая объединила авторов из Москвы и Санкт-Петербурга. Называется она МЕЖГОРОД. Это поэтический альманах, который представляет поэзию двух столиц, а на самом деле — всю страну.
Великую работу проделали редакторы Ваня Симак и Маша Штольц. Им удалось за пару месяцев организовать самый масштабный самиздатский проект (по крайней мере, на моей памяти). Я тоже немного поучаствовал в создании книжки, написав короткое предисловие и текст на обложку. Внутри имеется моя подборка самых обормотских стихов.
А еще я буду ведущим на презентации, поэтому за праздник отвечаю харизмой.
Кроме альманаха, стихов и музыки обещаются шахматы и шашлыки. Наконец-то, нормальный поэтический вечер.
Буду рад встрече, друзья!

На улице поддатый старик в спортивном костюме попросил у меня прикурить. «Слава тебе, Господи!» — воскликнул он, когда я протянул ему зажигалку. Давно не слышал, чтоб кто-то так искренне обращался к Богу.

*

Я пытался её обойти, а она прицепится к мужику, выходящему из «Красного и белого». Мы оба облажались: я подвис на микросекунду — бросить окурок в урну, а она не решилась окликнуть прохожего, но, пользуясь зависанием, перехватила меня и вклинилась в музыку: «А вы сигареткой не угостите?» Я достал пачку и протянул одну: «Пожалуйста».
Женщина качнулась, перекрывая путь к магазину:
— А вы мне баночку пива не купите?
— Куплю. Пойдемте.
В КБ я спешил за минералкой. Через пять минут должен сидеть в аудитории и читать первую в семестре лекцию. Пока я рыскал по магазину в поисках воды, тетка сбивчиво говорила, что она завтра на работу выходит, а туда алкашей не берут, чтоб я не думал, и пить она не собирается, ей на потом.
Я взял с полки бутылку «Аш-Тау» — она подешевле, чем «Рычал-су», а на вкус похоже.
Холодильники с пивом были у кассы.
— Вам какое?
— Ну, мне бы девяточку или…
— Возьмите. Я не вижу, где.
Тетка распахнула холодильник и потянула полторашку. Я покосился на ценник, женщина начала:
— А может, вы мне эту…
— Банку, — спокойно ответил я.
Она тут же поставила полторашку и схватила красную банку «Девятой балтики».
Кассирша не спросила документов. Стрельнула глазами в мою спутницу и скривилась.
Та выглядела как тетка средних лет посреди запоя — одутловатая красная рожа и слезящиеся глаза, будто банка «девяточки» стала женщиной. Я забрал свою минералку и кивнул на пиво:
— Ваше. — И добавил: — Хорошего дня!
Получилось так себе. Хоть я и пытался улыбнуться и вложить в голос уголек простого человеческого тепла.
А тетка, пряча в сумку пиво, оживленно затараторила: «И вам. И вам хорошего дня!»
Я выскочил из магазина и поспешил к универу. Женщина вышла следом и уже с крыльца крикнула мне еще раз:
— Хорошего дня! Не. Самого лучшего! Я уверена, у вас будет САМЫЙ ОХРЕНИТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ!

#заметки

умер первый.

второй.

умер третий

кто за смерть мне любимых ответит
встанет к стенке и сядет в тюрьму

я ведь тоже когда-то — умру

и никто мне за смерть не ответит
будут милые глупые дети
вырастать на любовь и войну

будет новый кричать — почему

и никто и никто не ответит
взрослых нет — есть огромные дети
игры в слово, в любовь и в войну

и мечта —

Я?
я!
я

не умру



'26 #стихи

Рисую новые стикеры и т.д., а редакция участвует изо всех сил