Ориентализм и востоковедение
Читая «Ориентализм» Эдварда Саида (1935-2003) я с неизбежным постоянством сталкиваюсь с дилеммой различения ориентализма и востоковедения. Меня неизменно преследует тоска от осознания того, что востоковед онтологически всегда будет ориенталистом, так как пока мы представляем мир географически и воображаемо поделенным на Восток и Запад, мы не в силах преодолеть ориентализм. В сущности, мне неприятно было бы называть себя ориенталистом, потому что быть им – это не только знать Восток, делиться знаниями о нём, но и управлять им политически и культурно. Управление Востоком мне неинтересно, уж тем более я бы не хотела рассказывать восточным людям как выглядит их Восток на самом деле и вообще учить их чему-либо. Наоборот, я бы хотела, чтобы поучили меня. Это ведь в моих интересах научиться видеть мир с иной перспективы.
Возвращаясь к Саиду. Давече я наткнулась к своей радости и облегчению на главу, в которой Саид анализирует британский ориентализм XIX в., в частности он рассматривает фигуру Ричарда Бёртона (1821-1890), автора «Паломничества в Аль-Медину и Мекку» и переводчика «Тысячи и одной ночи». Описывая подход Бёртона к Востоку, Саид, как мне кажется, формулирует черты востоковедения, отличающие его лишь от ориентализма. Так, Саид пишет, что Бёртон заявляет личное, подлинное, сочувственное и гуманистическое знание Востока, в определенном смысле вступая в противостояние с архивом (по Фуко) официальных, академических в том числе, европейских знаний о Востоке. Саид говорит: «Однако, на мой взгляд, самой выдающейся чертой Бёртона было то, что он постоянно сознавал, до какой степени жизнь человека (human life) в обществе управляется правилами и кодексами. Все те немногочисленные сведения о Востоке (Orient) в целом и ислам в частности являются системами информации, поведения и веры. Быть восточным человеком или мусульманином означало знать определенные вещи определенным образом, и это, конечно, зависело от истории, географии и развития общества в определенных обстоятельствах. . Его проза – это история сознания, прокладывающего себе путь сквозь чужую культуру благодаря успешному освоению ее систем знания и поведения».
Итак, Саид высоко оценивает фигуру Бёртона, потому что тот, во-первых, смог преодолеть ориенталистское видение, попав на Ближний Восток, то есть свой личный опыт взаимодействия с восточными людьми был поставлен им выше доктринального ориенталистского взгляда на восточных людей как на отсталых, позабывших цивилизацию, не сумевших дойти до идей свободы и равенства и прочих универсальных европейских истин. Во-вторых, он позволил себе «нарастить» новую идентичность искренне-интеллектуально. Безусловно, не забывая о том, что он британец, подданный империи и представитель ее интересов, он осознавал, что есть иная система восприятия мира, мусульманская в частности, которая формировалась, регулировалась определенными людьми в определенных обстоятельствах. То есть на место компаративному взгляду в ориентализме, представленному например Сильвестром де Саси или Эрнестом Ренаном, пришел контекстуальный подход. И именно эти два условия позволили Бёртону по-настоящему узнать Восток. Можно даже представить вполне конкретный набор успешного познания Востока по Саиду: знание восточного языка + академическое знание + личный опыт прибывания на Востоке + взаимодействие с восточными людьми + (самое главное) признание существования иного бытия и стремление в него проникнуть, осмыслить и понять.
Выходит, что средством для преодоления ориентализма в сознании является признание, что есть на земле части мира, где люди представляют устройство бытия иначе (грубо говоря, на Востоке недавно узнали, что они Восток) и отмежевание от стереотипов восприятия «Других» даже если стереотипы подаются как академическое, ученое знание.
Мне в общем-то такой подход близок. И более того, это прямо то, что я называю востоковедением.
Читая «Ориентализм» Эдварда Саида (1935-2003) я с неизбежным постоянством сталкиваюсь с дилеммой различения ориентализма и востоковедения. Меня неизменно преследует тоска от осознания того, что востоковед онтологически всегда будет ориенталистом, так как пока мы представляем мир географически и воображаемо поделенным на Восток и Запад, мы не в силах преодолеть ориентализм. В сущности, мне неприятно было бы называть себя ориенталистом, потому что быть им – это не только знать Восток, делиться знаниями о нём, но и управлять им политически и культурно. Управление Востоком мне неинтересно, уж тем более я бы не хотела рассказывать восточным людям как выглядит их Восток на самом деле и вообще учить их чему-либо. Наоборот, я бы хотела, чтобы поучили меня. Это ведь в моих интересах научиться видеть мир с иной перспективы.
Возвращаясь к Саиду. Давече я наткнулась к своей радости и облегчению на главу, в которой Саид анализирует британский ориентализм XIX в., в частности он рассматривает фигуру Ричарда Бёртона (1821-1890), автора «Паломничества в Аль-Медину и Мекку» и переводчика «Тысячи и одной ночи». Описывая подход Бёртона к Востоку, Саид, как мне кажется, формулирует черты востоковедения, отличающие его лишь от ориентализма. Так, Саид пишет, что Бёртон заявляет личное, подлинное, сочувственное и гуманистическое знание Востока, в определенном смысле вступая в противостояние с архивом (по Фуко) официальных, академических в том числе, европейских знаний о Востоке. Саид говорит: «Однако, на мой взгляд, самой выдающейся чертой Бёртона было то, что он постоянно сознавал, до какой степени жизнь человека (human life) в обществе управляется правилами и кодексами. Все те немногочисленные сведения о Востоке (Orient) в целом и ислам в частности являются системами информации, поведения и веры. Быть восточным человеком или мусульманином означало знать определенные вещи определенным образом, и это, конечно, зависело от истории, географии и развития общества в определенных обстоятельствах. . Его проза – это история сознания, прокладывающего себе путь сквозь чужую культуру благодаря успешному освоению ее систем знания и поведения».
Итак, Саид высоко оценивает фигуру Бёртона, потому что тот, во-первых, смог преодолеть ориенталистское видение, попав на Ближний Восток, то есть свой личный опыт взаимодействия с восточными людьми был поставлен им выше доктринального ориенталистского взгляда на восточных людей как на отсталых, позабывших цивилизацию, не сумевших дойти до идей свободы и равенства и прочих универсальных европейских истин. Во-вторых, он позволил себе «нарастить» новую идентичность искренне-интеллектуально. Безусловно, не забывая о том, что он британец, подданный империи и представитель ее интересов, он осознавал, что есть иная система восприятия мира, мусульманская в частности, которая формировалась, регулировалась определенными людьми в определенных обстоятельствах. То есть на место компаративному взгляду в ориентализме, представленному например Сильвестром де Саси или Эрнестом Ренаном, пришел контекстуальный подход. И именно эти два условия позволили Бёртону по-настоящему узнать Восток. Можно даже представить вполне конкретный набор успешного познания Востока по Саиду: знание восточного языка + академическое знание + личный опыт прибывания на Востоке + взаимодействие с восточными людьми + (самое главное) признание существования иного бытия и стремление в него проникнуть, осмыслить и понять.
Выходит, что средством для преодоления ориентализма в сознании является признание, что есть на земле части мира, где люди представляют устройство бытия иначе (грубо говоря, на Востоке недавно узнали, что они Восток) и отмежевание от стереотипов восприятия «Других» даже если стереотипы подаются как академическое, ученое знание.
Мне в общем-то такой подход близок. И более того, это прямо то, что я называю востоковедением.