Дневник ясности

Говорят, что меня испортил Гегель. Но я его ещё толком не прочёл. Что же будет, когда я это сделаю. Господи, помилуй!

Я третий раз в Екатеринбурге. И кажется, что только теперь я начинаю немного чувствовать этот город. В первый приезд он в своей эклектичности предстал для меня отчуждённым. Даже говорил жене, что, наверное, самый нелюбимый мой город (простите, друзья). Но теперь всё иначе. Нужно было присмотреться и увидеть скрытый шарм.

В этот раз сходили в Музей изобразительных искусств. Были открыты залы с живописью XX-XXI веков. Видимо, нужно приехать вновь, чтобы посмотреть недоступное сейчас. Но работы чудесные. Вот немногое из того, что особенно понравилось. Видел всё это впервые.

Когда смотришь советское искусство, можешь только сказать то, что написано на памятнике Ленина в центре Екатеринбурга: «Всё, чего мы достигли, показывает, что мы опираемся на самую чудесную в мире силу – на силу рабочих и крестьян».

С другой стороны, если за пределами этих сфер мы не видим единство культуры как таковой, если мы не понимаем, какая сфера какое место в культуре занимает, то мы не можем найти настоящего взаимопонимания.

К чему это всё сказано? К тому, что только кажется, что мышление – это что-то одинаковое. В действительности, оно имеет вполне определённую развёрнутость как в логическом, так в историческом плане. Но именно познание закона этой развёрнутости и представляет собой возможность полноценного единства человечества, поскольку сама эта развёрнутость единого уже есть, но только не познана как единое.

О многообразии и единстве мышления

Когда занимаешься историей философии или серьёзно исследуешь те или иные феномены культуры, то обнаруживаешь, что есть разные уровни мышления-мировоззрения. Современный мир с его глобализацией порой создаёт иллюзорную картину того, будто бы всегда и везде люди мыслят и живут в глубинном смысле этого слова одинаково. Хотя на поверхности речь и идёт о культурном многообразии, но по сути не предполагается, что мышление человека или определённой группы может быть серьёзно отличным от моего собственного.

Ярче всего это воспринимается в различии исторических эпох. То, как понимали себя и Бога византийцы, к продолжателям которых, например, мы, русские, себя относим довольно смело, серьёзным образом отличается от того мировоззрения, с которым мы заканчиваем общеобразовательную школу. По факту, чтобы понять и посмотреть на иную эпоху, сняв очки современности, необходимо измениться в своём собственном мышлении. И это не просто изменение в области культурных привычек и традиций. Это существенная перемена в точке воззрения.

Помню, как однажды, читая Парменида впервые, я долго не мог понять, что значит, что ЕСТЬ, а НЕ БЫТЬ невозможно. Эта тотальность бытия сбила меня с ног. Я вступил в этот текст с рассудочным представлением о Боге и мире, а тут ещё, в эту эпоху, мышление не вступило в фазу знания себя как мира, то есть, самостоятельного от Бога.

Этому прозрению очень помогают путешествия. Недавно побывав в Узбекистане, я многое понял про то, в каком мире мы живём в России в целом, как мы представляем себя и реальность и чем наш мир существенно отличен от среднеазиатского мира, и почему, например, не буддизм, (хотя как-то иногда это модно) а ислам действительно ближе к христианству. А прожив какое-то время в Европе, я понимал, почему тоскую по России, хотя европейцы сами по себе в этом не виноваты. Дух и там, и там свой.

Многие странные мыслители типа Данилевского и Шпенглера сделали отсюда, на мой взгляд, очевидные, но потому и неразумные выводы, что якобы культуры абсолютно самостоятельны и автономны. Но отсюда это следует не с необходимостью. Различие и отсутствие единства – разные вещи. Мне кажется более справедливым тот вывод, что та или иная культура воплощает в себе тот или иной момент духовного развития, со всеми его плюсами и минусами. И потому, например, к передовому этапу, воплощённому в определённой культуре, с удовольствием присоединяются другие народы. И, наоборот, сама передовая культура не может не желать распространяться по всему миру. Но в то же время это означает, что если культура, претендующая на господство, не может распространить свои достижения на весь мир или встречает мощный отпор, то можно усомниться в её действительной развитости как всеобщности.

Иными словами, мышление человеческое едино, потому и возможно как взаимопроникновение культур, так и их взаимоотрицающее развитие.

Более того, это различие мышления проявляется и внутри одной культуры на различных этапах её. Человек может заниматься любой областью знания и культуры, но при этом может быть в единстве мышления друг с другом: химик может прекрасно слушать оперу, а поэт может доверять естественнонаучным открытиям.

Но может быть и так, что встречается тоже нередко, что сфера знания или деятельности всецело определяет стиль мышления того или иного индивида. Так, например, когда я понял сам для себя различие морали, нравственности и религии, то я стал замечать, как люди одной культуры и по видимости даже разделяя одни и те же ценности этой культуры, на самом деле представляют их совершенно по-своему. Или если человек занимаясь естественной наукой, своим мышлением не выходит за её пределы как человек в целом, то он начинает объяснять все остальные сферы жизни через естественную науку, в том числе и сферы духа. Или человек, стоящий на позиции искусства может встречать непонимание у человека религиозного мировоззрения, поскольку каждая ступень имеет свою специальную характеристику. С одной стороны, это многообразие обогащает нашу жизнь.

О подвиге Сократа

Гегель:

«Именно Сократ исполнил завет ведающего бога: «познай самого себя» и сделал этот завет изречением греков, и притом в качестве закона духа, а не в качестве познания собственной партикулярности человека. Сократ, таким образом, является тем героем, который взамен указания дельфийского бога установил принцип: человек должен смотреть в себя, чтобы знать, что есть истина. Так как указанное изречение [о том, что Сократ – мудрейший из греков] сделала сама пифия, то это означает переворот в греческом духе, переворот, состоящий в том, что место оракула теперь заняло собственное самосознание каждого мыслящего человека. Но эта внутренняя достоверность есть во всяком случае другой, новый бог, а не прежний бoг афинян; таким образом обвинительная жалоба против Сократа совершенно правильна».

А. Н. Муравьёв:

«Быть человеком, лично представляющим в стихии духа народа диалогическое начало разума, значит испытать поистине трагическую судьбу. В истории Афин и древней Эллады в целом Сократ в силу воспитанной им в себе непреклонной моральности объективно играл демоническую, т. е. разрушительную, отрицательную роль. Поэтому привлечь его к суду было необходимо, причём как раз по тем обвинениям, которые выдвинули против него Мелет, Анит и Ликон. Сократ действительно самочинно вводил в жизнь своего государства, как они утверждали, новых богов, а именно, нового демона – демона диалога, так как был
одержим этим демоном отрицательной разумности, подрывавшим своим
требованием самопознания, обращённым к каждому из афинян, их традиционную сплочённость. Этим он, конечно, с точки зрения названных защитников старых нравов, делал молодежь хуже, т. е. задумчивее и самостоятельнее, чем она была до него. Однако по той же причине во всеобщей истории образования человечества Сократ стал положительным образцом для всех, кто, подобно ему, перестал бессознательно следовать стихийно сложившимся обычаям своего народа, но не застрял в произвольной софистике рассудка, которая манипулирует мнениями, поскольку они, выражая опыт, выглядят правдоподобными, и начал свободно двигаться через диалог к монологическому, монистическому разуму – к единому логическому методу познания истины, или к философии как таковой».

До встречи в Екатеринбурге!

Ещё один интересный сюжет затронем в ЕКБ!

Что-то я расписался сегодня. Вот что отпуск животворящий делает. 😆

Напоследок скажу, что нашёл намедни пословицу, от которой взгрустнулось:
скоморох попу не товарищ. А потом нашёл иную и успокоился: где поп с крестом, там и скоморох с дудой.

В общем, не забывайте отдыхать, друзья!

Советский человек достигал абсолютного в сфере искусства. И если мы делаем шаг в сторону субъективности нигилизма или потусторонности всеобщего, то мы уходим от уже достигнутого и отдаляем от себя подлинную религию. Однако, поскольку нет худа без добра, тем самым лишь сильнее возрастает голод по божественному здесь и сейчас. И путь от Бога становится путём к Богу.

Практически это означает следующее: сначала нужно стать личностью, умереть для внешнего бытия, затем стать частью народа, перестать быть изолированным атомом, и, наконец, стать единым с Абсолютом, когда личное и народное становится моментом выражения всеобщего как красоты, блага и истины. Но по факту это рассудочное, то есть абстрактное деление, ведь по истине это один путь.

Копай в себя – найдёшь народ и Бога, копай в народ – найдёшь Бога и себя, копай в Бога – найдёшь себя и народ.

Иными словами, нигилизм – это такая же вера в спасение по ту сторону действительности и отличается от поверхностной религии только тем, что «религиозный» рай уже как бы объективно есть за пределами нашего бытия, а нигилистический «рай» есть как должное в сфере субъекта, тогда как по истине нет двух миров – ни двух объективных, ни двух как субъективного и объективного, – но он один и нужно учиться жить именно в нём.

Исцеление от нигилизма происходит через переход от морали к нравственности и закрепляется в высших сферах духа: искусства, религии и философии. Для морали характерен разрыв между должным и сущим, тогда как для нравственности разумное пребывает уже не только в сфере субъективности, но и объективно. А начиная с искусства сфера объективности перестаёт быть ограничена бесконечностью исторического развития, а трансформируется в абсолютную жизнь здесь и сейчас.

Это наблюдения из философии духа Фихте. Философ критиковал позицию «героического субъекта», стоящего между моралью и нравственностью, в качестве окончательной, так как реальность в этом случае раскалывалась на субъективную и объективную. Хотя немецкие романтики, которые, как говорил Гёте, извратили понятие «гения», лишив его необходимого содержания, и возводили свои философские построения к Фихте, последний не мог с этим согласиться и отчаянно спорил, так как они не достигали, с его точки зрения, даже сферы нравственности.