Дортуаръ пепиньерокъ

Если до Петра русскіе не умѣли, то послѣ семнадцатаго года разучились. Въ рамкахъ отдѣльно взятой жизни въ такой исторической перспективѣ эта разница особеннаго значенія не имѣетъ, но въ масштабахъ общности — можетъ сообщать робкое воодушевленіе: припоминать легче, чѣмъ учиться заново. Пока что все, что остается несчастнѣйшимъ изъ насъ — поддерживать остатки болѣе развитой цивилизаціи въ не вовсе непотребномъ состояніи (иногда справляясь по справочникамъ о назначеніи той или иной неизвѣстной вилочки — ага, для опредѣленнаго сорта улитокъ). Это касается канализаціи въ той же степени, что и поэзіи.

(глядя на застройку Фонтанки)

Случилось продолжить одинъ неоконченный отрывокъ Гумилева (1921).

***
Трагикомедіей — названьемъ «человѣкъ» —
Былъ девятнадцатый смѣшной и страшный вѣкъ,
Вѣкъ страшный потому, что въ полномъ цвѣтѣ силы
Смотрѣлъ онъ на небо, какъ смотрятъ въ глубь могилы,
И потому смѣшной, что думалъ онъ найти
Въ недостижимое доступные пути;
Вѣкъ героическихъ надеждъ и совершеній...

...Возвышенныхъ умовъ — и низменныхъ рѣшеній.
Фантазіи живой, подъятой, чтобъ во прахъ,
Разбитая, легла, не мысля о крылахъ.
Пѵроскафа еще богиня не бѣжала,
И въ тишинѣ царей еще увѣщевала
Не Іова жена, но муза славныхъ дѣлъ,
И выспренно поэтъ еще порою пѣлъ,
Но грязная волна вскипала и бурлила;
И старый міръ, Самсонъ, и чернь, его Далила,
Въ смѣшеньи роковомъ промыслили обвалъ:
Озлобленъ, полонъ силъ, міръ съ мірозданьемъ палъ.
Ипритомъ ослѣпленъ, отъ вши обритъ траншейной,
Ничейный подданый имперіи ничейной,
Шатаясь, такъ вошелъ безумный человѣкъ,
Еще отъ крови пьянъ, въ двадцатый громкій вѣкъ.
Заголосила чернь, заговорила пленка,
Отъ радіолучей распухла головенка;
Фокстротъ, винтовка, бунтъ (и бѣлый порошокъ);
Слабай еще квадратъ да лѣсенкой стишокъ!
Сожги гимназію и упраздни науки,
Рабочій и солдатъ воспряли чтобъ отъ скуки.
И вотъ людской потокъ слизалъ остывшій міръ,
Треножникъ отрыгнулъ и выплюнулъ потиръ.
Впередъ! A tutti! Heil! И бойня міровая
Опять глядитъ въ глаза народамъ, не мигая.
Расколотъ человѣкъ и атомъ раздѣленъ,
И больше никогда единъ не будетъ онъ.

Убѣжденность теряется съ годами. То, что я совершенно точно могъ сказать пять лѣтъ назадъ (провозглашая и трубя), теперь не могу. Это касается и самыхъ животрепещущихъ нѣкогда вопросовъ. Отдаю себѣ отчетъ въ этомъ и никого не могу больше ругать. И еще понимаю въ старшихъ (т.е. въ ближайшемъ своемъ будущемъ): гдѣ хотѣлось дать въ носъ, теперь или не хочется ничего, или отойти въ сторону, — не значитъ, что больше нельзя сдѣлать перваго, но первое больше не кажется болѣе перспективнымъ, чѣмъ второе.

Рылся въ записныхъ книжкахъ. Отъ 8 марта 2016 года нашелъ такое, когда писалъ "Орфея", — меня тогда гренадерскаго вида дама поймала на Львиномъ мосту пьянаго, завернутаго въ шарфъ по уши (шапку я потерялъ наканунѣ въ кабакѣ), кормящаго въ полубезсознательномъ состояніи голубей нарѣзныиъ батономъ, и поздравила "съ восьмымъ мартомъ" очень милой крохотной открыткой въ видѣ сердца и со словами: "Дѣвушка, что вы такъ грустите!". На мой благодарственный нарочитый басокъ отвѣчала почти безтрепетно, но съ лукавымъ блескомъ въ глазахъ. А писалъ я пьяный виномъ изъ пакета на Львиномъ мосту въ такомъ духѣ:

Гдѣ рѣка съ мостомъ перекрещена
И запаяна сводомъ домовъ,
Мнѣ дождливая пѣсня завѣщана
По обѣтамъ мучительныхъ сновъ.

Вдоль каналовъ — я на руку падаю,
Твою руку — какъ лиры дуга,
Съ молчаливой и черной отрадою,
Что я только глаголовъ слуга.

Берега — облетѣлы и сиры,
Жолть пространства и желчность рѣки.
Опустѣвшихъ небесъ канониры
Разбиваютъ пространства полки.

Тамъ есть улица — Богу поручены
Эти десять поблекшихъ лачугъ,
Всѣ сутулы, какъ болью навьючены,
Петербургскихъ губительныхъ вьюгъ.

Изъ окна наблюдаетъ онъ, выспрянный,
Распахнувъ два огромныхъ крыла,
И при немъ даже высь пряна,
И честна, кто доселѣ лгала.
И чѣмъ больше душа трепетала,
Тѣмъ больнѣе ломались крыла...

И т.д.

Въ РФ стали опаздывать поѣзда. Не это ли истинное "Пыпа. Итоги"?

Давно не было.

***
Съ красоткой записной безпечно
Платить за столъ, не глядя въ счетъ, —
Пусть страсть ея недолговѣчна
И дольше ночи не живетъ.

Гулять до утра безъ разсчета,
Благословляя токъ вина,
Затѣмъ, что для рабовъ — работа,
А жизнь-то все-таки одна.

Забыть тяжелый трудъ напрасный,
Его съ собой не заберешь,
Пусть на сердцѣ нарывъ неясный, —
Благонамѣренность есть ложь.

А день тяжелаго похмелья
Проспи безъ жалобы одинъ:
Былъ часъ предсмертнаго веселья, —
Его ты слабый господинъ.

Въ загородномъ постсовѣтскомъ пейзажѣ, помимо сайдинга и профнастила, мнѣ непонятно, зачѣмъ дома выносятъ впритыкъ къ забору. Развѣ не лучше, когда земля и садъ прикрываютъ зданіе вглубинѣ.

Пушкинъ и Боратынскій. Тютчевъ и Фетъ. Ходасевичъ и Ивановъ. Если Ходасевичъ "наслѣдовалъ Пушкину по Тютчевской линіи", то Ивановъ какъ разъ Боратынскому — по Фетовской (съ общимъ "пересадочнымъ узломъ" въ Блокѣ). И не стоило И. быть такимъ мелочнымъ — величіе современника стоитъ умѣть раздѣлить.

Чарочка

За Санктъ-Петербургъ безъ Егора Ивáнова;
За стыдъ невозможный послѣднихъ временъ;
За красную тряпку, за фюррера драннаго;
За всѣхъ, кто родился, и кто не рожденъ!

За голодъ, за смерть, за сожженіе мебелей;
За всѣхъ, попаляемыхъ чернымъ огнемъ!
За СЛОН, Колыму и за прусскихъ фельдфебелей;
За русскій народъ (виноватый во всемъ)!

За васъ, за себя, за Россію Малютину
Я пью, подавясь легендарнымъ Нюи,
Подъ небо залившую кровью салютину,
За васъ, современники злые мои!

***

Божественныхъ стиховъ излишенъ ропотъ —
И ни къ чему тоска твоихъ дорогъ.
Все уронитъ ребяческій ихъ топотъ,
Все расплеснетъ ребячій ихъ потокъ.

Чего нельзя въ кошмарномъ снѣ представить —
Ладоней потныхъ, губъ мясистыхъ шлепъ —
Ты вынужденъ въ одинъ моментъ оставить
Далекихъ ради, одинокихъ тропъ.

Всю гадость жизни, жадно мной любимой,
Весь жизни гнусъ, давно принятый мной,
Оставлю я для участи незримой,
Для слова непонятнаго: покой.

И будетъ мнѣ въ покоѣ этомъ сниться
Не ревъ толпы, не страстной жизни бредъ,
А дѣвственно пречистая страница,
Гдѣ нѣтъ ни словъ, ни прорицаній нѣтъ.

Какъ будто это что-то измѣнитъ. Но я подумаю.