Ubi laptop, ibi patria (Михаил Эдельштейн)

Грустный текст Марии Майофис о ситуации с преподаванием гуманитарных дисциплин в России

https://t-invariant.org/2026/10/krasnye-linii-kotoryh-net-na-karte-chto-mozhno-i-chto-nelzya-govorit-v-rossijskih-vuzah/

Иван Бабицкий емко формулирует то, на что я за последние три года извел километры текста:

7 октября 2023 года - это день, после которого многие наконец поняли, что интеллигенция за Сталина и философы за Пол Пота это не курьез из парижской жизни прошлого века, а современная реальность. Так было и так будет. Какие бы режимы ни возникали за пределами свободного мира и что бы они ни делали, включая любые формы геноцида и религиозного изуверства, всегда множество американских профессоров и европейских журналистов встанут на их сторону, а толпы благонамеренных буржуа будут перед ними заискивать и повторять то, что прочитают в заголовках благонамеренных газет. Ainsi va le monde.

А когда согласен с Фадеевым - это к какому врачу?

Глава Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека (СПЧ) Валерий Фадеев считает необходимым провести ревизию школьных программ, которые перегружены на 20-30%.
"Надо подвергнуть ревизии программы по существующим сегодня всем предметам. Потому что выдающиеся педагоги, директора, с которыми мы взаимодействуем, все говорят, что многие курсы переполнены лишней информацией, лишними знаниями. Это и математика, и физика, и химия. Процентов на 20-30 можно было бы сократить эти курсы", - сказал Фадеев ТАСС.

Наткнулся на цитату из антисемитского сочинения, начинающуюся словами: "Bсе раввины согласны между собою в том, что..." Не знаю, что там дальше, но уже смешно.

Вряд ли я смогу что-то добавить к текстам Натали Громовой и Ирины Сурат, по крайней мере сейчас, так что вот просто две короткие истории про Людмилу Макаровну. Я не смогу передать их как следует, знаменитый рваный синтаксис ЛМЩ, ее интонация, жесты, взмахи рук - все это в пересказе неизбежно потеряется. Но тем не менее.

Однажды она попросила у меня один "громкий" современный роман, изрядно толстый. Я принес, дня через два она вернула, сказав что-то вроде "спасибо, интересно". Я изумился: "Вы что, прямо подряд все успели прочесть?" "Вот еще, - вскинулась ЛМЩ, - пусть сначала подряд напишет".

Я работал редактором в журнале "Лехаим". Как-то один из номеров лежал у меня на столе. ЛМЩ взяла, полистала, попросила другие номера. "Да, почитала я ваш журнал, - сказала она через несколько дней. - Знаете, как-то так чуднО получается. Это вот как мы в конце 80-х "Огонек" читали. Только у вас они при этом еще все оказываются евреями".

Наталья Громова:

Мне написали из Москвы, что умерла Людмила Макаровна Щемелева. Полжизни проработала старшим научным редактором пушкинского периода словаря "Русские писатели", любила и глубоко понимала 20 век. Словарь "Русские писатели" был особым изданием. Наверное, поэтому он никак не может прийти к завершению.

В редакции ее звали Люся. Авторы почтительно - Макаровна, по отчеству. Она была самым необычным человеком в моей жизни. Любила литературу настолько глубоко и сильно и могла говорить о ней непрерывно, ярко и очень интересно. Могла в метро и на улице любому человеку, хоть строителю, хоть сантехнику, объяснять величие того или иного поэта или писателя, могла о нелюбимом поэте говорить уничижительно, словно о пьющем соседе по лестничной клетке. Они все были ее современники. Люся вообще не признавала никаких авторитетов и разговаривала со всеми на особом языке. С ней было очень интересно, но ее темперамент сносил всё на своем пути.

Она была полна множества познаний, часто перескакивала с одного на другое, но при этом имела железную волю и неумолимый характер. Если можно так сказать о женщине - она была "чудак", с таким особым английским чудачеством, когда ты смотришь на нее, слушаешь и говоришь себе: ну такого не может быть! Будучи редактором лотмановской статьи о Карамзине, она говорила с мэтром язвительно и без всякого пиетета. А он согласно и уважительно кивал, глядя на нее как на большого ребенка. Она трясла Аверинцева как грушу, требуя от него заказанных статей, а он только нежно улыбался в ответ. Ее принимали и любили, несмотря на ее особенный характер. Когда Лотман умер, она села на поезд и поехала на его похороны в Тарту. Для нее его уход был большим потрясением. В эти же дни умер любимый ею Феллини, и она, плача, говорила мне, что хочет поехать и его хоронить, но не получается. Для нее все эти люди были частью собственной жизни. И Лотман, и Феллини, и Зинаида Гиппиус.

Мало кто знал о ее прошлом. О том, что с ней было до редакции. Она была удивительно скрытна и при этом таинственно управляла всем, что происходило в редакции. Больше всего боялась, что ее сделают заведующей. Но была всегда эдаким теневым начальником. В ней сочеталось несочетаемое.

Я ушла из редакции литературы в свободное плавание еще в 1990 году, но продолжала писать в словарь и бывать там. Редакция начала незаметно разламываться под влиянием новых времен. И Люся заметалась. Раньше у всех были общие понятия о том, где правда, где ложь и кому надо противостоять. А тогда все начало смешиваться. Мы виделись все реже и реже. Нас развели трагические события. Я их описала в книге "Именной указатель", за что меня оставшиеся в живых редакторы из редакции, которая была когда-то родным домом, предали остракизму. Но это нормально. С Люсей мы здоровались при случайных встречах, но теплота ушла. Так бывает на длинных поворотах истории.

Людмила Макаровна остается для меня примером служения культуре. Она всегда считала, что главное, что соединяло Россию, - это литература. Она ей и служила до конца. Она из поколения бескорыстных просветителей. Их осталось очень мало. Светлая ей память!

Ирина Сурат пишет:

ЛЮСЯ

Пришла горькая весть - умерла Людмила Макаровна Щемелева, Люся, как все ее звали за глаза. Последние годы она сжигала себя каторжной работой над 7-м, последним томом словаря "Русские писатели", была уже слаба, но пыталась доделать указатели на том уровне, какой считала правильным. И вот инсульт...

Люся была подвижницей. Словарь стал делом ее жизни, родом монашества, аскезы. Талантливый филолог, она все отодвинула в сторону ради служения Словарю. Мне это грустно, но это был ее выбор.

Работать с Люсей было нелегко. Получив нашу с Сергеем Бочаровым статью "Пушкин", Люся обнаружила концептуальные расхождения и не могла это пережить. Ругались так, что однажды я бросила очки наземь и они разбились. Успокоил ее только Михаил Леонович Гаспаров, ему она поверила.

Про Люсю ходили легенды, она их поддерживала, чтоб авторы не расслаблялись и все сдавали вовремя. Мне она рассказывала, что приехала домой к автору, срывавшему сдачу тома, сняла со стены коллекционную какую-то саблю и нанесла ему увечье. История имела продолжение, но уж не буду...

Люся была человеком совершенно не конвенциональным. Искренность и горячность ее принимали порой дикие формы. СБ любил вспоминать, как оппонировал на ее защите, диссертация была по Тютчеву, он высоко ее оценил, а в конце высказал, как положено, "частное замечание". "Да какое ж это частное замечание! - вскричала Люся. - Это ж опрокидывает всю мою работу!" Вот такая она была.