Я много размышляю над разными религиями. В каждой из них я вижу способ рассказать об одном и том же, но разными словами.
Долгое время я рассуждал над сущностью христианских идей и несколько лет назад у меня сложилось свое особое понимание христианства.
В христианском богословии я вижу выражение следующий глубочайшей идеи.
Есть нечто, что за пределами всех слов, категорий и дихотомий. Нечто такое, что не является идеей, но также и не является материей. Это нечто - сверхбытийно. Оно - невыразимо никакими словами и категориями. Это - Бог-Отец.
Но это сверхбытийное нечто являет себя в разных формах. С одной стороны оно являет себя как природу, материю. Это выражено в концепции воплотившегося в материальном, природном, биологическом теле человека Бога. И это - Бог-Сын.
С другой стороны Бог-Отец, это сверхбытийное Единое, являет себя и как идею, нечто сознательное, ментальное, духовное. Это - Святой Дух.
Вот поэтому Троица так сложна для понимания. Все три элемента Троицы - не три разных субъекта и не три разных бога, а формы проявления одного и того же. Есть нейтрально-монистичная сущность Мироздания, не укладывающаяся ни в какие ограничивающие описания и есть ее же конкретные проявления: материя и идея.
Долгое время мне казалось, что я одинок в такой интерпретации христианства, потому что «официальное» богословие на Троицу смотрит иначе. Но потом, я обнаружил, что гегелевское понимание христианства было очень близко к моему. Или точнее мой тип мышления изначально близок к гегелевскому, поэтому философия Гегеля мне стала импонировать до того, как я начал читать первоисточники. А затем, читая первоисточники, я просто стал находить у Гегеля выраженные в конкретных словах мысли, которые долгое время сам носил в себе, не имея возможности их выразить так полно, как Гегель.
Во втором томе «Энциклопедии философских наук» Гегель пишет:
«Природа есть Сын Божий».
Христианство, по мнению Гегеля, выражает эту вечную мысль: есть нечто запредельное, что являет себя в форме инобытия, а затем возвращается к себе же на новом уровне.
Природа же у Гегеля есть инобытие духа, то есть дух, Логос является иным проявлением изначального единого бытия, которое фундаментально несводимо ни к материи, ни к идее. По этой причине я вижу Гегеля не как идеалиста, а как нейтрального мониста, хоть такая трактовка и не является устоявшейся и сам Гегель так себя не назвал, однако это почти прямо следует из его диалектической философии.
В некотором смысле троичная философская парадигма вообще очень сильно укоренена в человеческом мышлении и, вероятно, является своего рода архетипом. Позже христианская троичная философия была «очищена» от религиозных интерпретаций и западный научный мир стал рассуждать о взаимоотношениях ментального, материального и их гипотетического единого начала (вторая картинка выше, например, взята из книги Пенроуза «Путь к реальности»).
Христианство порой критикуют за кажущуюся излишнюю сложность в концепции Троицы, которую видят как некое неуверенное или неоднозначное лавирование между четким признанием одного бога или трех разных субъектов/субстанций. Но возможно именно в этой сложности и скрывается истинная сила христианской философии, которая не упрощает действительность, а показывает как сверхбытийное Единое, не укладывающееся ни в какие категории, может преломляться в нашем понимании как материя или идея.
Долгое время я рассуждал над сущностью христианских идей и несколько лет назад у меня сложилось свое особое понимание христианства.
В христианском богословии я вижу выражение следующий глубочайшей идеи.
Есть нечто, что за пределами всех слов, категорий и дихотомий. Нечто такое, что не является идеей, но также и не является материей. Это нечто - сверхбытийно. Оно - невыразимо никакими словами и категориями. Это - Бог-Отец.
Но это сверхбытийное нечто являет себя в разных формах. С одной стороны оно являет себя как природу, материю. Это выражено в концепции воплотившегося в материальном, природном, биологическом теле человека Бога. И это - Бог-Сын.
С другой стороны Бог-Отец, это сверхбытийное Единое, являет себя и как идею, нечто сознательное, ментальное, духовное. Это - Святой Дух.
Вот поэтому Троица так сложна для понимания. Все три элемента Троицы - не три разных субъекта и не три разных бога, а формы проявления одного и того же. Есть нейтрально-монистичная сущность Мироздания, не укладывающаяся ни в какие ограничивающие описания и есть ее же конкретные проявления: материя и идея.
Долгое время мне казалось, что я одинок в такой интерпретации христианства, потому что «официальное» богословие на Троицу смотрит иначе. Но потом, я обнаружил, что гегелевское понимание христианства было очень близко к моему. Или точнее мой тип мышления изначально близок к гегелевскому, поэтому философия Гегеля мне стала импонировать до того, как я начал читать первоисточники. А затем, читая первоисточники, я просто стал находить у Гегеля выраженные в конкретных словах мысли, которые долгое время сам носил в себе, не имея возможности их выразить так полно, как Гегель.
Во втором томе «Энциклопедии философских наук» Гегель пишет:
«Природа есть Сын Божий».
Христианство, по мнению Гегеля, выражает эту вечную мысль: есть нечто запредельное, что являет себя в форме инобытия, а затем возвращается к себе же на новом уровне.
Природа же у Гегеля есть инобытие духа, то есть дух, Логос является иным проявлением изначального единого бытия, которое фундаментально несводимо ни к материи, ни к идее. По этой причине я вижу Гегеля не как идеалиста, а как нейтрального мониста, хоть такая трактовка и не является устоявшейся и сам Гегель так себя не назвал, однако это почти прямо следует из его диалектической философии.
В некотором смысле троичная философская парадигма вообще очень сильно укоренена в человеческом мышлении и, вероятно, является своего рода архетипом. Позже христианская троичная философия была «очищена» от религиозных интерпретаций и западный научный мир стал рассуждать о взаимоотношениях ментального, материального и их гипотетического единого начала (вторая картинка выше, например, взята из книги Пенроуза «Путь к реальности»).
Христианство порой критикуют за кажущуюся излишнюю сложность в концепции Троицы, которую видят как некое неуверенное или неоднозначное лавирование между четким признанием одного бога или трех разных субъектов/субстанций. Но возможно именно в этой сложности и скрывается истинная сила христианской философии, которая не упрощает действительность, а показывает как сверхбытийное Единое, не укладывающееся ни в какие категории, может преломляться в нашем понимании как материя или идея.