Идет 1994 год, и вдруг большинство представителей академического сообщества желают, чтобы я прочитал лекцию. Я еду, куда меня зовут, и лицезрею весь истеблишмент тогдашней Академии наук Российской Федерации, включая самых-самых известных людей. Я читаю лекцию на протяжении полутора часов, а экономический бомонд слушает меня, потом встает молча и уходит.
Я говорю опять-таки этому эксперту: «Скажите, пожалуйста, а что же они пришли, сидели полтора часа и, не задав ни одного вопроса, ушли? Согласны, не согласны — почему нет спора, почему нет какой-то академической интеллектуальной атмосферы?»
На что мне было отвечено: «Сергей Ервандович, Вы с ними говорите на языке ответственности элит. А они всю жизнь говорят на языке политического обслуживания, сервиса. Это два диаметрально противоположных языка. Они, во-первых, не понимают, кто Вы такой, что Вы говорите на языке ответственности элит; а во-вторых, почему Вы с ними говорите, если их сфера — это только сервис».
С Горбачёвым я встречался один раз, пока он был президентом, причем довольно долгий был разговор. Меня эта встреча поразила. Через почти три часа я вышел и вдруг понял, что он ни разу не сказал «обо́стрить» и «углу́бить», а все время говорил «обостри́ть» и «углуби́ть». Для меня это было прямо шоковое обнаружение. Потом я говорил с Любимовым из «Взгляда», и он подтвердил: «При мне тоже Горбачёв говорил с правильными ударениями». Он был гораздо умнее, чем та простота, которую он демонстрировал публично. Это была, безусловно, маска.
А потом, уже после 1991 года, я с ним встречался несколько раз, и с Раисой Максимовной были интересные встречи в Доме кино. И вот на одной из этих встреч я говорю: «Смотрите, какой процесс сейчас идет. Вот мы все как байдарочники, которые плывут по бурному потоку. И одни из них обходят камни или минуют какие-то водовороты, идут дальше, им аплодируют. Другие — оверкиль, опрокидывают свои байдарки, тонут, хватаются за них, выплывают… И мы это все видим. Но не видим одного: что в конце этого потока — водопад Ниагара. Поэтому какой смысл гнать байдарку с бешеной скоростью к водопаду? Надо либо делать обводной канал, либо выходить на берег. Но что-то делать. Зачем так рваться к Ниагаре?». И он мне говорит: «Ну так это нужен человек масштаба Сталина»...
Политики по определению «байдарочники». Они должны быть успешными «байдарочниками». Они ориентируются на текущую социальную реальность и на то, чтобы получать у этой реальности позитивный отклик — он определяет результат. Их менеджерам заказывают выборы, а не спасение...
Я помню, как мне вручался за защиту Стаханова во время программы «Суд времени» руководителями какого-то общества шахтеров стахановский орден. Я должен утром ехать к ним, и мне присылают программу встречи: вручение ордена, а дальше — «отмечание».
В итоге сидят люди в возрасте от 76 до 86, человек 5–6, стоит 12 бутылок водки, и они начинают отмечать. Будучи геологом по первой профессии, я понимаю, что это такое, я не могу тут опростоволоситься. Я — как надо, вместе с ними. А им хоть бы в одном глазу. И, наконец, я все-таки не могу просто молча сидеть и пить. Начинаю обсуждать Родину, перспективы, роль старой номенклатуры.
И самый из них пожилой и занимавший большие посты в Советском Союзе, мне говорит: «Милай, давай 50 на 50. Ты сделай так точно, как было в 1978-м, верни то время. Это твой вклад. А я приду и пусть умру на 5 лет раньше, но сяду вертеть эти колеса. А купаться в этом дерьме я не буду. Я его не понимаю, оно ведет только к гибели. И я сам барахтаться не буду. Видишь, я неплохо живу!. Сейчас ему уже сильно за 90.
У нас нет этой патриотической скамейки. Одного знакомого моих знакомых вызвали срочно, когда началась СВО. Он был главным по станкам с числовым управлением — ЧПУ. Яркий человек, занимавший серьезные позиции. Самолет прислали, чтобы он вступил в диалог. Ему было 92 года.
У нас нет никаких скамеек. Таких, как из волшебного ящика вынем, и люди начнут эту реальность менять. Кроме того, одно дело — обслуживать реальность, а другое — ее менять. Это два диаметрально противоположных занятия.
➡️ MAX | Telegram | ВК
