#гуроксана
мертвое, давно уже остывшее в груди сердце словно пропускает удар и застревает где-то в горле, мешая сделать ненужный вздох.
оксана смотрит, как кровь сбегает по пальцам якова, несмотря на все его попытки зажать рану, которую этой ночью он не должен был получить.
люди хрупкие, люди умирают; оксана это знает слишком хорошо, но она не привыкла видеть раны якова — либо не была свидетелем, видела лишь бинты и зажившие следы после, дразнила, проводя по ним ногтем, либо стала жертвой иллюзии и главной лжи якова гуро. он казался неуязвимым — и жестокая реальность била обухом по голове.
оксана выдыхает: облако пара не вырывается из её рта; она смотрит на якова, который, неловко оперевшись на запорошенный снегом ствол сосны, пытается отдышаться, окруженный паром от прерывистого дыхания.
— ты с ума сошел? — шипит она, не в силах ничего больше произнести в страхе перейти на крик и выдать их местоположение.
яков, возившийся с подолом рубашки в надежде сообразить из него подобие бинта, бросает на нее непонимающий взгляд.
— я все еще могу сражаться, — бормочет он, закусывая концы импровизированной повязки, чтобы её затянуть. он дышит напряженно через нос: то ли от боли, то ли от усталости, бежать им пришлось долго и быстро.
— я не могу умереть, идиот, — оксана подходит ближе. хотела бы — полной негодования, но выходит — тревогой.
— о, — только и выдыхает яков, закончив с повязкой. — ты сказала, что магия ведьмы действует на тебя, и я подумал…
он замолкает.
оксана отталкивает его холодные непослушные пальцы, изучает пропитавшуюся кровью ткань. думает почему-то не о том, как им дотянуть до утра и ближайшего поселения, а о том, что люди хрупкие, уязвимые; люди ломаются.
а еще она думает о том, что яков, по личной инициативе взваливший себе на плечи эту ношу, уязвимее многих. для него нет ничего ценнее чужой жизни, даже её не-жизни, и для него вопрос спасать-не спасать даже не стоит. тем более когда речь идёт о своих.
— никогда больше так не делай, — заявляет оксана, хотя знает тщетность, хотя знает, что это до первой же опасности — ей, империи, первому встречному.
по заявке подписчика
мертвое, давно уже остывшее в груди сердце словно пропускает удар и застревает где-то в горле, мешая сделать ненужный вздох.
оксана смотрит, как кровь сбегает по пальцам якова, несмотря на все его попытки зажать рану, которую этой ночью он не должен был получить.
люди хрупкие, люди умирают; оксана это знает слишком хорошо, но она не привыкла видеть раны якова — либо не была свидетелем, видела лишь бинты и зажившие следы после, дразнила, проводя по ним ногтем, либо стала жертвой иллюзии и главной лжи якова гуро. он казался неуязвимым — и жестокая реальность била обухом по голове.
оксана выдыхает: облако пара не вырывается из её рта; она смотрит на якова, который, неловко оперевшись на запорошенный снегом ствол сосны, пытается отдышаться, окруженный паром от прерывистого дыхания.
— ты с ума сошел? — шипит она, не в силах ничего больше произнести в страхе перейти на крик и выдать их местоположение.
яков, возившийся с подолом рубашки в надежде сообразить из него подобие бинта, бросает на нее непонимающий взгляд.
— я все еще могу сражаться, — бормочет он, закусывая концы импровизированной повязки, чтобы её затянуть. он дышит напряженно через нос: то ли от боли, то ли от усталости, бежать им пришлось долго и быстро.
— я не могу умереть, идиот, — оксана подходит ближе. хотела бы — полной негодования, но выходит — тревогой.
— о, — только и выдыхает яков, закончив с повязкой. — ты сказала, что магия ведьмы действует на тебя, и я подумал…
он замолкает.
оксана отталкивает его холодные непослушные пальцы, изучает пропитавшуюся кровью ткань. думает почему-то не о том, как им дотянуть до утра и ближайшего поселения, а о том, что люди хрупкие, уязвимые; люди ломаются.
а еще она думает о том, что яков, по личной инициативе взваливший себе на плечи эту ношу, уязвимее многих. для него нет ничего ценнее чужой жизни, даже её не-жизни, и для него вопрос спасать-не спасать даже не стоит. тем более когда речь идёт о своих.
— никогда больше так не делай, — заявляет оксана, хотя знает тщетность, хотя знает, что это до первой же опасности — ей, империи, первому встречному.