Я тащу по сырой земле тело миловидной девушки. Я могу быть более нежным и романтичным, но ей явно не стоило бить меня по морде, как одичавшего пса.

Невинная блять. Что я ей скажу, когда она очнётся? Что она должна съесть всю святую жидкость и наполниться ей, потому что так велел сам Бог?

Я оборачиваюсь и опускаю бледные ноги Ариадны на землю. Она и правда меня ударила, сучка.

Её слова смогли кольнуть меня. Я готов броситься на нее без малейшего страха быть насаженным на острие. Но Ариадна будет долго молиться за это.
Она будет молить меня.

— Я убью тебя, монастырский пес.
Малодушный зверь спрятался за дверью трапезной. Он одним своим именем вызывает у девушек страх, но его страхом станет мое наречение. Ариадна.

Моя сгорбленная фигура давится непроваренными хлопьями овсянки, и я жалею, что выпила всю воду сразу.
Следующая миска с холодной колодезной жидкостью будет перед сном. Перед их сном.

«Боль заставляет человека спрашивать, где Бог. Но, возможно, страшнее всего было бы узнать, что Он все это время стоял рядом и молчал вместе с тобой. И, наверное, Ему тоже было больно».

Мы читаем молитвы о свободе, о праве, о сладости жизни, но только жизнь горькая, грязная, чужая и тоскливая. Я думаю, что Господь должен всё знать через батюшку. Или Он знает, но не может никому сообщить?