Репост из: Помогите словарю
Для меня загадка, каким образом и зачем СМИ каждый раз раздувают «лингвистические сенсации». То внезапно «горячее кофе разрешили», то ударение в йогурте «перенесли на второй слог», то «узаконили звОнит».
На этот раз сенсационным стал глагол МАХАТЬ. Оказывается, теперь «В России глагол “махаю” признали литературной нормой» – именно так, ни больше ни меньше😁
Коллеги-лингвисты уже исчерпывающе высказались о «махаю-гейте» (один из постов Владимира Пахомова, пост Ксении Киселевой)
и даже поговорили об этом на ТВ.
Забавно, что ведущие в этом сюжете традиционно ссылались на словарь Даля как на некий эталон «правильности» – мол, вот Даль-то берёг наш великий могучий! Ирония в том, что словарь Даля не является нормативным. Он дескриптивный – описывает язык таким, какой он есть, безо всяких запретительных и ограничительных помет. И в словаре Даля даются как раз обе обсуждаемые формы – МАХАЮ и МАШУ – естественно, безо всяких стилистических помет. А вот в большинстве современных академических словарей эти пометы есть.
Мне кажется, феномен «лингвистических сенсаций» отчасти связан вот с чем. Такое прямолинейное, жёсткое отношение к норме – когда «это правильно, а это – ошибка, и точка» – пришло в орфоэпию, морфологию и синтаксис прямиком из школьного русского.
Профессор Н. Д. Голев назвал это явление орфографоцентризмом.
Суть простая: в обыденном сознании русский язык и его правописание – одно и то же. Знание языка = знание правил. А поскольку орфографические правила строги и однозначны (или нам так кажется), то и ко всем остальным языковым явлениям мы автоматически применяем ту же мерку: есть эталон, а есть отступление от него, за которое должно быть стыдно.
К. Ф. Седов в книге «Онтопсихолингвистика» приводит разговор с учительницей русского языка, которая говорит: «Главная моя задача – в том, чтобы дети были грамотными, чтобы хотя бы заявление на работу без ошибок написали; пусть им сейчас скучно, зато потом они мне спасибо скажут».
Далее К. Ф. Седов комментирует:
Именно это мы и наблюдаем, когда разгорается очередная «лингвистическая сенсация». Орфография приучает нас к бинарной логике: «правильно — неправильно», «грамотно — безграмотно». А живой язык устроен сложнее: в нём есть зоны колебаний, стилистические оттенки, варианты, которые со временем меняют статус. И когда мы переносим орфографическую жесткость на орфоэпию, морфологию, синтаксис, стилистику, мы начинаем воспринимать языковые изменения как нарушение нормы, а не как её естественное развитие.
Орфографоцентризм не просто делает уроки русского языка скучными. Он формирует у носителей языка страх перед письменной речью и – что хуже – перед любыми проявлениями языковой вариативности. Вместо того чтобы радоваться тому, что язык жив, мы хватаемся за правила, которые вчера были единственно верными, а сегодня уже устарели.
На этот раз сенсационным стал глагол МАХАТЬ. Оказывается, теперь «В России глагол “махаю” признали литературной нормой» – именно так, ни больше ни меньше😁
Коллеги-лингвисты уже исчерпывающе высказались о «махаю-гейте» (один из постов Владимира Пахомова, пост Ксении Киселевой)
и даже поговорили об этом на ТВ.
Забавно, что ведущие в этом сюжете традиционно ссылались на словарь Даля как на некий эталон «правильности» – мол, вот Даль-то берёг наш великий могучий! Ирония в том, что словарь Даля не является нормативным. Он дескриптивный – описывает язык таким, какой он есть, безо всяких запретительных и ограничительных помет. И в словаре Даля даются как раз обе обсуждаемые формы – МАХАЮ и МАШУ – естественно, безо всяких стилистических помет. А вот в большинстве современных академических словарей эти пометы есть.
Мне кажется, феномен «лингвистических сенсаций» отчасти связан вот с чем. Такое прямолинейное, жёсткое отношение к норме – когда «это правильно, а это – ошибка, и точка» – пришло в орфоэпию, морфологию и синтаксис прямиком из школьного русского.
Профессор Н. Д. Голев назвал это явление орфографоцентризмом.
Суть простая: в обыденном сознании русский язык и его правописание – одно и то же. Знание языка = знание правил. А поскольку орфографические правила строги и однозначны (или нам так кажется), то и ко всем остальным языковым явлениям мы автоматически применяем ту же мерку: есть эталон, а есть отступление от него, за которое должно быть стыдно.
К. Ф. Седов в книге «Онтопсихолингвистика» приводит разговор с учительницей русского языка, которая говорит: «Главная моя задача – в том, чтобы дети были грамотными, чтобы хотя бы заявление на работу без ошибок написали; пусть им сейчас скучно, зато потом они мне спасибо скажут».
Далее К. Ф. Седов комментирует:
Разумеется, знание правил правописания – вещь хорошая, и, в общем-то, необходимая для культурного человека. Но отождествление знания русского языка и знания правил орфографии, которое сейчас стало составляющей обыденного метаязыкового сознания, способно нанести вред развивающейся языковой личности.
Орфографоцентризм делает уроки русского языка самыми скучными уроками, он отбивает охоту изучать тайны коммуникации, общения между людьми. Вместо свободного владения законами построения письменных текстов различных стилей и жанров, позволяющих свободно выражать на письме любые по сложности смыслы, орфографоцентризм насаждает разновидность невроза – фобию (страх) перед письменной речью, тем самым калеча и уродуя сознание языковой личности.
Именно это мы и наблюдаем, когда разгорается очередная «лингвистическая сенсация». Орфография приучает нас к бинарной логике: «правильно — неправильно», «грамотно — безграмотно». А живой язык устроен сложнее: в нём есть зоны колебаний, стилистические оттенки, варианты, которые со временем меняют статус. И когда мы переносим орфографическую жесткость на орфоэпию, морфологию, синтаксис, стилистику, мы начинаем воспринимать языковые изменения как нарушение нормы, а не как её естественное развитие.
Орфографоцентризм не просто делает уроки русского языка скучными. Он формирует у носителей языка страх перед письменной речью и – что хуже – перед любыми проявлениями языковой вариативности. Вместо того чтобы радоваться тому, что язык жив, мы хватаемся за правила, которые вчера были единственно верными, а сегодня уже устарели.