град в лесу

Однажды я ехал в метро с юга красной ветки на самый север. На «Университете» рядом со мной сел дедушка лет семидесяти – с неухоженной седой бородой, в потрёпанной куртке, с клетчатым баулом у ног. Я решил, что он бездомный.

Как только он сел, он достал из баула огромную тетрадь в клетку и синюю ручку и стал увлечённо что-то писать. Мне стало интересно.

Я краем глаза заглянул в его тетрадь. К тому моменту я только что окончил три курса высшей математики, но не понял ни строчки из этих интегралов и матриц, которые заполняли страницу за страницей.

Мне стало стыдно. За кого я его принял – и кем он мог оказаться на самом деле. Я вышел раньше и так и не спросил, кто он такой.

Я специально взял говяжью лопатку на толстой кости, чтобы бульон для супа получился особенно наваристым. Сваренное мясо я срезаю с кости и нарезаю, а бульон процеживаю через салфетку. Жир вытопился и разошёлся по золотистой воде – бульон получился плотным и насыщенным.

Больше всего мне нравится делать зажарку. К поджаренному луку и тёртой морковке я добавляю молотый чеснок, карри и томатную пасту. Получается резкий, горячий запах, который расходится по квартире. В конце варки в суп отправляется петрушка — со своим холодным и свежим запахом. Даю настояться.

Когда я готовлю для себя, я режу картошку крупно, лук небрежно, могу вообще не делать зажарку. Я, в общем-то, любое хрючево съем. Но сейчас я мелко шинкую лук, делаю зажарку, нарезаю мясо на маленькие кусочки, процеживаю бульон через салфетку. Потому что она так любит.

Когда работаешь в доставке в родном городе, с восприятием пространства начинают происходить странные вещи. Сначала кажется, что город – это муравейник в макромасштабе, а ты в нём муравей-фуражир с термосумкой в багажнике. Я развожу от тридцати до восьмидесяти заказов в день, поэтому за смену успеваю проехать город вдоль и поперёк. Навигатор, дорога, подъезд, домофон, лифт, дверь, пакет, следующий адрес. Кажется, что нет ничего интересного в том, чтобы быть шестерёнкой в городском обмене веществ. Но это лишь кажется.

В первую же смену я объездил множество мест, где не был полжизни. Вот на этой трансформаторной будке я когда-то потерял любимый футбольный мяч. В этом дворе я в первый и последний раз распивал «Виноградный день». Тут я красиво сломал ногу на выпускном. А здесь я воровал яблоки по дороге в школу. Маршрут грубо перерезает ткань времени, а каждая смена становится маленькой курьерской одиссеей по моей памяти.

Августин писал, что время – это протяжённость души. Для него существуют только настоящее прошлого, настоящее настоящего, настоящее будущего. Пока мы живы, душа удерживает прошлое памятью, схватывает настоящее вниманием, тянется к будущему ожиданием. Но если бы Августин работал курьером, то он бы обнаружил, что душа растянута не только во времени, но и в пространстве. Пока я развожу тортики, воду, овощи и готовую еду, я замечаю, что моя душа размазана по городу. Ведь память – одна из способностей души. Огромный кусок остался у школы. Кусочек поменьше – на стадионе. Маленькие кусочки разбрызганы по подъездам, дворам, магазинам, ларькам и лавочкам. И если к этим местам прирастают мои воспоминания, то вместе с ними там держится и часть души.

Эти куски нельзя собрать в одну сумку. Они должны быть здесь. Пусть лежат там, где лежат. Живой человек – это и есть аккуратно размазанная во времени и пространстве душа.

Как же я заебался во всём сомневаться. Нерешительность – восьмой смертный грех. И самый подлый. Остальные грехи хотя бы дают удовольствие перед тем, как тебя заебут в аду. А этот тебя медленно парализует до состояния овоща.

Причем в быту таких проблем нет. Что заказать? Вот это. Какой фильм включить? Этот. Куда пойти? Туда. Ставки тут человеческие: ну максимум съем хуйню или испорчу вечер, ничего страшного. Проблемы начинаются, когда нужно выбрать не ужин, а мировоззрение.

Ведь мировоззрение – это не еда. Ты не можешь сегодня быть марксистом, завтра анархистом, послезавтра консерватором. От тебя постоянно требуют четкой позиции: где добро, где зло, кто свой, а кто мудак, кого хвалим, а кого отменяем.

А если ты не выбрал – ты никто, идеологический бомж. Не друг, не враг, не свой и не чужой. Мутный тип. Левые считают тебя либералом, правые – левым, либералы – зетником. Тебя можно презирать всем сторонам одновременно, называть хатаскрайником или эпикурейцем. Тебя нельзя позвать в свой лагерь, поэтому без мировоззрения общество считает тебя бесполезным.

В разные периоды жизни я успел переболеть едва ли не всеми политическими направлениями, чтобы выдать гениальное: «Везде есть и хорошее и плохое, выбрать что-то одно – невозможно». Внутренний голос Гарри Дюбуа из Disco Elysium издевательски записал меня в центристы-моралисты – за всё хорошее, против всего плохого, так как «кишка тонка выбрать хоть что-то толковое».

А потом я, умник, пошел в философию – думал там найду стройную систему, за которую можно будет держаться. И чем все закончилось? Из всех великих умов меня сильнее всего убедили античные скептики. Те самые мудрецы, которые говорили: «Да похуй, брат, не парься, лучше вообще молчать, мы ни в чем не уверены». То есть из всех учений меня привлекли самые методичные отрицальщики.

Ну и хуй с ним. В аду хотя бы публика интересная. Остальные грешники знают, за что попали: кто возгордился, кто нажрался, кто трахнул кого не надо было. А я буду сидеть в котле и до последнего сомневаться: «Действительно ли тут так плохо, как про это писал Данте?»

Иногда я ловлю себя на мысли, что было бы неплохо иметь стабильную работу, чтобы был сериальчик по вечерам, зал трижды в неделю, новый ресторан раз в две недели, Турция каждый год. Понятная жизнь с понятными радостями. А потом я встречаю старого приятеля и вспоминаю, почему я так не живу.

Вот стоит он передо мной – я буду звать его Анит – с последним айфоном, в модном костюме, и говорит, что я живу неправильно. После универа он устроился в консалтинговую компанию, где и работает до сих пор. Выстроил карьеру, всё по полочкам, жена, ребёнок на подходе. Он знает, как устроена его жизнь на годы вперёд. Я же не знаю, как устроена моя на месяцы.

До того, как оказаться там, где я сейчас, я побывал слесарем, фотографом, монтажёром, юрисконсультом, продажником в американском колл-центре, швеем, инженером, миномётчиком в конце концов. В каждой сфере – с разной степенью погружения, но в достаточной, чтобы примерить на себя профессию, многому научиться и посмотреть на людей. Я знаю, как пахнет цех, как звучат опенспейс-офисы, как горит порох, как говорят на фене. Это был выстраданный путь с множеством тупиков и ошибок. Путь к фундаментальному образованию, прямиком на философский факультет.

Анит спрашивает: «Сколько можно учиться? Было бы ради чего». Мне есть что ответить, но я отмалчиваюсь, потому что человек меня просто не услышит.

Сейчас я развожу еду по выходным. Счёт на карте бывает такой, что лучше на него не смотреть. Рядом – девушка, которая варит мне кофе по утрам и не спрашивает, когда это закончится. По будням я исследую античных авторов и учу второй мёртвый язык за год – я никогда не учился так много.

Анит смотрит на меня уверенно – ни тени сомнения. В какой-то степени я ему завидую. Ему не больно и не страшно. Он просто живёт. Я тоже просто живу, но мне бывает и больно, и страшно. Разница в том, что я это выбрал.

Сначала я злился. Как можно не задавать себе вопросов? Как можно быть настолько уверенным в своём пути и в неправильности моего? Но теперь я не злюсь, а скорее растерян. Я не знаю точно, кто из нас прав. Может, он проживёт ровную, спокойную жизнь и будет счастлив. Может, и я через десять лет пойму, что понятная жизнь мне интересней. Я хоть и не знаю, что будет завтра, но почему-то именно это даёт мне силы вставать утром.

Мы слишком индивидуалисты, чтобы подавлять личность, как в Азии. Но слишком коллективисты, чтобы иметь уважение к авторскому праву. Притом мы слишком азиаты, чтобы иметь демократию, но, как и европейцы, врём себе, что это лучшая форма правления. Для самих европейцев мы слишком красные, для азиатов — слишком белые. Для американцев же мы вообще не white, а отдельная раса — russians.

Такова наша судьба. Мы — мост между Хуанхэ и Вислой, опоры которого когда-то обросли плющом восточной централизации, кладка — реконструирована немецкими мастерами, а арки — украшены футуристичными мозаиками. Этот мост сам себя перестраивает, каждый век добавляет новый слой — и вот он уже завод по переработке культур.

Завод выдерживает удары времени: не всегда удаётся успешно высадиться в Гостомеле, но он работает исправно. Он не слишком старый, чтобы разваливаться, но и не вчера открылся, чтобы бороться за место под солнцем. Завод в прайме, если он умеет обогащать чужой уран и перерабатывать его в чистую энергию.

Если бы в СССР все без исключения верили в силу коммунизма, то никакая перестройка не помешала бы советским гражданам осваивать целину на Марсе. А если бы еще раньше в Российской Империи каждый верил в Царя и Отечество, то на солнечной орбите, я уверен, сейчас бы плыл родстер Руссо-Балт. Главное — предоставить идею и научить думать в одну сторону.

Апологеты Христа это прекрасно понимали. У них была идея — дать людям понятия о свободе и равенстве. Для всех и каждого: эллину, иудею, рабу, аристократу. Каждого нужно убедить, что грядёт Страшный суд, чтобы все жили по заповедям. Так, империя станет единой, верующей в одного Бога, под властью единого Царя. Уверенность в собственной правоте каждого гражданина — необходимость для благополучия государства.

Даже сама этимология подсказывает, что находиться в уверенности (корень «вера»), быть убеждённым в своей правоте — это не знать истину, а совершать акт веры. Для этого не нужно использовать рацио. Важно лишь направить веру людей в одно русло. Это можно сделать вокруг абсолютно любой идеи, даже самой нелепой. Например, вокруг чемпионата мира по футболу. Или вокруг идеи о коррупции, как главной причины бед в государстве. Или вокруг идеи борьбы за независимость.

Редко происходит развитие, где каждый считает: «Не всё так однозначно». Развитие происходит там, где нет полутонов. Самые решительные люди сажают семена идей, которые произрастают из веры окружающих в их правильность и поливаются категоричностью мышления.

Наверное, невозможно рассуждать о России, не бывая хотя бы иногда в электропоездах. Магнитные поля проводов помогают поезду пронизывать воздух подмосковной глубинки. За пару остановок крохотные деревушки с домами из бревен сменяются индустриальными видами башен теплоэлектростанций и многоэтажными муравейниками.

При приближении к Москве начинаются длинные заборы вдоль путей. Каждые сто метров на них крупно написан линк наркшопа в тг, реклама которого чередуется с граффити, как из начала 2000-х. Где-то за этим забором, в Переделкино, блестят купола церквушек, а совсем рядом находится дача Толстого.

Вечером я поеду домой и под уставший голос машиниста буду рассматривать огни Найт-сити. Баянист покажет листочек с qr-кодом для донатов и сыграет «Выйду в поле с конем» для погруженных в мысли пассажиров. Если ехать не в час-пик, а ближе к ночи, то для кого-то этот поезд может стать единственным местом, где можно просто посидеть и расслабиться, раствориться в монотонном шуме колес.

Когда-нибудь я передам свою библиотеку детям. Они будут снимать книги с полок и находить меня. Мои заметки и комментарии на полях. Строки, подчёркнутые ручкой. Кофейное пятно на странице лимоновской прозы. В переплете Фромма они удивятся моему темному волосу, а в Толстом — найдут забытую закладку: бумажный билет на электричку. Пусть дети читают и знакомятся с той версией меня, которая была еще до их рождения. Так я веду с ними беседу, в которую они вступят позже — через время, книги, тишину.

Я начал посещать лекции и семинары в университете на Старой Басманной в Москве. Почти каждый день я вижу молодые лица — лица энергичные, со светлой надеждой и блеском в глазах. На них нет оттенков усталости, их не тревожат ни седина, ни морщины. Им все интересно, им все нужно.

Эти лица верят, что впереди у них вся жизнь, торопиться некуда. Кто-то из них воспользуется связями родителей и после обучения пристроится в маркетинговую компанию, кто-то будет преподавать Хайдеггера и Фуко, а кто-то плюнет на все и откроет дело по производству дубовых столов. Многие из них разочаруются в выбранном пути и многократно будут переизобретать себя снова и снова.

Пройдут годы, и они поймут, что закупать продукты и вещи на рынке — это круто. Они поймут, что спорт экономит денег на врачей. Они поймут, что их родители во многом были правы. Они поймут, что свобода — это не отсутствие правил, а способность самому их выбирать. Они все поймут, но не сейчас.

Вы знаете, я ведь всегда пытался найти что-то еще. Я искал тайны через творчество: создавал музыку, снимал видео, фотографировал, писал. Я наивно полагал, что можно достичь просветления с помощью духовных практик и отказа от продуктов животного происхождения. Я думал, что через психотропные вещества можно нащупать какие-то бытийные флюиды. Я, черт возьми, верил, что на войне можно найти Бога — совершить прыжок веры через близость к смерти. Каждый мой шаг, в сущности, был продиктован желанием найти что-то еще. Что-то по-настоящему важное. Например, такое же важное, как детская вера в то, что мужик с седой бородой и красной шапке — это не вечно синий сосед Анатолий, а реально Дед Мороз.