Евгения Ульяничева. Сиаль и Сирингарий || Хоробиом и киберлубок 「18+」

Огр, прочитал Ярик и задумался.
— Что такое ОГР? — спросила Полечка.
Голосок у нее был тоненький, ручки — веточки, ножки — палочки.
Полечка была поделкой, из серии “Дары осени”.
Так себе дар, могло быть и получше. Или хуже. Вон, Азамат с желудевой свиньей мается.
Ярик почесал в затылке. Под вязаной шапкой чесалось — рога у него еще не росли, только шишечки наметились, но башка уже трещала.
— Наверное, предупреждение. Мол, осторожно, там живёт огр.
— А огр — это кто? — испуганно спросила Полечка.
Ярик покосился на добывашку. Личико у неё, пусть и намалеванное угольком на холстине, выглядело живым и осмысленным. Две тощие косички из пакли, цветастое платьице, закрывающее тело из соломы. 
Ярик к ней привык.
Страшно сказать — привязался.
— Людоед, — щелкнул зубами Ярик.
— Ааа, ну тогда я не боюсь, — успокоилась Полечка. — Я же не людь. И ты не бойся.
— И я, — задумчиво согласился Ярик.
Еще раз провел пальцами по насечкам черной матовой пластины — будто птичьи следы на снегу. Даже странно, что смог прочесть. Были на табличке и другие рубцы, совсем слепые, еле видные. Засохли, погасли от старости.
Нахмурился, потёр лоб. 
С севера наступали глыби. Переползали Гряду; из аспидных недр, как из вспоротых животов кораблей, золотом и шелковым серебром сыпались ливневые молнии.
Они с поделкой шли быстро, налегке, но глыби были быстрее. Ярик свернул из отчаянного желания срезать дорогу, обмануть время: этим путем он еще не ходил. Возможно, прежде его и не существовало.
— Давай, огр не огр, а спешить надо.
Полечка прыгнула ему на спину, прямо на вещмешок. Закачалась, обернувшись маленькой, с ладошку, бессловесной обвеской.
Ярик проверил шнурки, осторожно протиснулся между струнами проволоки, и зашагал скорее, вглядываясь и вслушиваясь в подступающие сумерки.
Табличка помигала и на короткий миг судорожно вспыхнула.
ВНИМАНИЕ! ОПАСНАЯ ЗОНА! ОГРАНИЧЕННАЯ ВИДИМОСТЬ.
После чего померкла окончательно и навсегда.

— Утречка, капитан! А я до вас с подарочком!
Капитан кивнул, затянулся. 
Утомлённо поднял глаза. 
Обычно сверкающие, как сам Лут, с шальной кошачьей искрой, нынче они тускло блестели мертвым льдом.
Руслан мысленно посочувствовал капитану. Тяжелый выдался переход.
На полпути их потянуло Замятие. Вообще, штука безобидная; если смотреть с Хома, так даже красивая. В открытом Луте угодить в него было всё равно что попасть в каменную реку.
Волоха прошел, проскочил; провёл Еремию, и на буксире протащил две испуганные тэшки.
Иные бы вовсе не пробились; их Лут пропустил, но фаворита своего выпил досуха. А ещё, как назло, старпома под боком не оказалось. Дятел отвалил на Хоме Бархата, после того…
— Ты у меня вот где, вот где, русый! Со всеми своими выходками и закидонами! Сраная рысь! — орал цыган и тыкал заскорузлым пальцем себя куда-то в солнечное сплетение.
В общем, не в первый и не в последний раз они вдребезги ругались, но никогда прежде Дятел не сваливал.
—  Мне? За что?
— За просто так, — воодушевленный, Руслан аккуратно поставил на стол плетеную корзину, между бумажными книгами и живыми картами.
В корзине, как последний щенок, доверчиво притулился налив. Свернулся капусткой, обхватив колючие бока стебельками.
Волоха осторожно, с любопытством, потыкал карандашом. 
— Кактус?
— Зеленый налив! Или “шафранный горб”. Эндемик Хома Шафрана. У Иллу выменял на… В общем, вещь страшно в хозяйстве полезная! 
Капитан изломил бровь, вновь затянулся. Курил он — по пальцам пересчитать. Даже сигареты не его были, цыганские.
— Чем же полезная? — кашлянув, справился капитан.
Руслан бодро отрапортовал:
— Преобразует энергию в питательный сок! Любую! Солнце, ветер, вода…
— Наши лучшие друзья, — пробормотал Волоха, царапая ногтем переносицу.
— И психическую тоже! — Не дал себя смутить опытный Руслан. — Вот, видите, тут вибриссы, они аккумулируют энергию, а тут выросты, на хоботки похожие? Их можно подрезать и сок собрать, он полезный. Хотя на вкус крутехонек…
Руслан пожевал губами, невольно вспоминая вкус “шафранного горба”.
— Он ядрёный, он проймёт, — понятливо, но непонятно откликнулся капитан.
Руслан захлопотал, советуя:
— Вы его так в корзине и держите. Можно к иллюминатору голышом ставить, только смотрите, чтобы не свалился — укатится. Он любит к живому тулиться, под бочок, чтобы питание было — к лисам там, зайцам, медведям…
Волоха улыбнулся, впервые за весь разговор.
— Договорились. Спасибо, Руслан. Это очень… приятно. 
Руслан вытянулся, отсалютовал. 
Но про себя застыдился — надоумила с подарком его Медяна. Сам бы в жисть не догадался. Они как раз сидели на камбузе, кумекали, чем капитана взбодрить-порадовать.
— Вот у тебя зеленки целая каюта! Хоть один кактус от сердца оторви!
— Ага, как кактус вручу, так он сразу вприсядку пойдёт?
— Дорого внимание!
— Я пирог испеку. Вишневый, — предложил Иночевский задумчиво.
— А я могу позорную трубу подарить!
— Что это такое? — насторожились все, потому что к пальцам Мусина липло всё.
— Таки удивительный инструмент для мужского досуга! Наподобие калейдоскопа, но заправка — цветные стёкла зеркал и витражей будуаров Хома Бархата — каждый раз новая картинка, очень занимательная! Ой, знали бы вы, сколько я отдал за эту трубу! Я буквально плакал! И торговец плакал тоже, но его утешал звон лутонов…
Руслан почему-то вспомнил Юга, и подумал, что трубу Третий затолкал бы торговцу хорошо если в глотку. И ни слезинки бы не проронил.
Посомневавшись, решили рискнуть с трубой. Медяна выразительно таращилась на Руслана. Тот решил не ждать явления Агона.
— Ладно, ладно… Подарю. Но то, что сам выберу!
Затея удалась на славу.
Капитан, не ожидав подобного участия, в самом деле обрадовался и оживился. Вишневый пирог с орехами тоже получился отменным, а в трубу по очереди заглянули все, даже Медяна. Медяна как раз её у себя и придержала. 
— Мне как женщине она нужнее, — хозяйственно заявила экипажу.
Налив выпустили из корзины на стол, и тот воодушевленно катался, наслаждаясь свободой и сверкая вибриссами.
А потом Еремия вдруг накренилась. 
И капитан сделал то, что сделал бы на его месте любой. Подхватил падающий шарик. Предупреждающий крик застрял у Руслана в глотке вместе с куском пирога.
Волоха только взвизгнул тихонько, когда иголки испуганного налива впились в мясо. Или нет? Наверняка показалось, не мог же их капитан визжать?
Руслан мигом подставил корзину, куда Волоха уронил колобок. Уставился на свои ладони, истыканные мелкими занозами.
— Это он с испугу, когда падает, цепляется, я забыл, не предупредил, — зачастил Руслан.
Медяна подступила с другого бока.
— Ох, капитан, давайте я вам колючки помогу повытаскивать…
— Не смертельно, — улыбнулся Волоха, — до свадьбы заживет.
— До чьей свадьбы? — прогудело от двери.
Все обернулись.
Цыган хмурился. 
Как нашёл, как догнал, подумал Руслан.
Видок у старпома был такой, словно он выгребал против шторма и пару раз шмякнулся о скалу. Измочаленный и дикий.
Волоха чуть склонил голову, пряча лицо, но Руслан увидел его улыбку — тёмную, лукавую. С такой улыбкой победитель ставит ногу на грудь побежденного.
Волоха забрал у Руслана корзину. Потянулся, как кошка.
И изящным броском отправил налив по красивой дуге.
Цыган машинально вскинул руки.
Руслан зажмурился.

— Уж такая фря! Вся минипусенькая, на ладошку посадить! А корма! А дойки! Ну, всё при ней! Личико вот такое вот, с кулачок, волосики желтые, кучерявые, как у овцы на жопе. Я, говорит, Фея! Ну, Фая, Фаинка. Ладно. Фея так Фея. Мы с Серёгой уже датые были, я хоть что-то рубил, он в щи… А тут будто проморгался, хвостом метет — мадам да мадам, всё к вашим ногам! Коктейль ей заказал, роллы… Нда. А та что, смеётся, зубки у ней крошечные, и как будто вот как у ежа. Мода что ли такая, клыки вот раньше лепили. Ну, говорю, поехали? Она ломаться не стала, поехали, говорит. И смеётся. Колымагу взяли от бордюра, погнали к Серому. Он ближе жил. Те тискаются, возятся на заднем сиденье. Видать, перегаром палило, запотело всё, водила аж окно опустил. Я от воздуха протрезвел чутка. Тут завоняло. Думал, с пива напердел, но иначе воняло, вот как если мышь под половицей дохнет и сохнет потом… Приехали. Фря… Фея шубку кинула, колготки стащила с трусами, поскакала в комнату, платьишко до сисек задралось. Серёга за ней, как привязанный, только слюни с брылей. Меня на пожрать пробило, у Серёги халупа, житье холостяцкое, из хавчика пельмень да пузырь. Думаю, чего тут пятым колесом куковать? Внизу как раз шаурмячная, спустился. Только разложился, звонилка моя орёт. А там Серёга надрывается. Пашка, кричит, она в меня залезла! Я заржал, аж чаем облился. Говорю что, застрапонила дурака на четыре кулака? А тот блажит, надрывается, что она в кишках ползает, потом завизжал как свинья на убое. Я сбросил. Аж холодно стало, веришь? Подумал, да обратно дернул. Мало ли. Всякие бабы бывают, клофелинщица там. Влетаю — тихо, как в церкви. И пахнет. Вот как в таксишке смердело. Мышью сохлой. Я Серёгу позвал, Фаю окликнул — типа, чтобы не шугались, вернулся…Топоток такой — будто мышь в самом деле пробежала. Я в комнату заглянул… Эх! Мать моя! Лежит Серёга, звездой с елдой раскинулся, кровища — аж по щиколотку плюхает. Меня как на ручнике заклинило, ни взад, ни вперед. Думаю что там розовое у него во рту, носок что ли. А тут розовое задвигалось. Изо рта Серёгиного, значит, эта Фря-Фея выбирается, голая, в кровищи, и мелкая, в пол-локтя… На меня глянула — и смеётся! Я к стене привалился. Как чумной стал, будто кино смотрю. А она ручонками к груди какой-то кусок мясной прижала, да так быстро мимо меня шмыгнула, к двери, и шлёп-шлёп-шлёп, по лестнице… Я так и сполз. Сколько просидел, не знаю, ментов сам вызвал. Эх! На меня и повесили, мол, по синьке уходил товарища. А я вот думаю, есть же ласки, что лосю в ухо залезть могут? Так, значит, и с человеком такое проделать реально? А? Что думаете, доктор?

— Экая диковина. Как же она растыркивается?
— Не надо её растыркивать.
— Да как же?
— Да вот же.
Федотка с Мигулой, голова к голове, разглядывали добычу. Лопаты и ломы-глушаки патанками валялись рядом, позабытые.
Мигула был учёным, из Града-за-Оградой, а Федотка еле-еле на пальцах считал. Зато копал прытко, посмеивался над товарищем, который с непривычки белы ручки-то стёр. После сжалился, выдал ершовые игластые рукавички. Картоха, она ведь по осени злючая, кусючая!
Все летечко бока наедала, жирок нагуливала, к зиме долготелой запасалась, а тут на-тка, копают, хватают! За химок в мешок да в погребок, и вся недолга. Федотка пятками чуял, которая картоха еще вошкается под земелькой, а которая уже почивает — бери голой рукой. Ту, что кусалась и в рукавички не давалась, ломами угощали-утишали.
С умом надо было глушить, чтобы без синячин.
Батька за таковое битье, бывало, самого березовой кашкой потчевал, а что сделаешь.
Федотка был стоиком.
Мигула поправил на носу стеклышки, что-то надавил сбоку — упал луч голубово свету, чудинка вспыхнула ярче. Федотка охнул.
— Само играет, гляди!
— Интересный феномен, — пробормотал Мигула.
— Ды сюды! — Федотка выхватил у другана феноменку, понюхал.
Поскреб ногтем луночку, счищая грязюку, сунулся глазом к оконцу.
Взвизгнул восторженно, засучил ногами.
— Гля! Ох! Ой, играет, ой, чудно!
— Да что там, что?!
Разволновался Мигула, выхватил трубочку, сам глазом прилип, как к дырке в бане, когда девки парются. Заохал, запричитал. Федотка рядом подскакивал.
— А поверть, поверть, так всё внутрях катается, сверкает, ей-ей! Спробуй! Ну?!
— Потрясающе! Невероятно! Упоительно!
— Обоссаться, — обрадованно подтвердил Федотка.
Мигула уставил на товарища зенки. Аж распотелся от волнования.
— З-знаешь ли ты, что за бесценное сокровище у нас в руках?!
— Бесценное? — Опечалился Федотка. — А ежли на базар снести Яшке-перекупу, скока даст?!
— Какой базар! — Мигула махнул рукой, едва не сбил стеклышки. — Сие — Т-труба Восторга, великолепное изобретение древних, изящная придумка! Прибор!
Федотка поскреб затылок. Затылок был мощный, под густой шапкой волос.
— Это который кладут?
— Это в который глядят! Посредством оного преславный чароискусец Митий Всехвальный прозревал гармонию сфер!
Федотка не впечатлился.
— А деняк-то, деняк сколька дадут? Чай, на тулупчик хватит, с девьем чикилять?
— Это уникальная, единственная в своем роде, чудом сохранившаяся реликвия!
— То есть шиш да кукиш, хрен что купишь?
— Да, — сдался Мигула.
Федотка крякнул.
Не загнать, не продать, не съесть, не поиметь — толку-то?...Реликвя, фью!
Мигула обернулся к жиденькому мучнистому солнышку, приблизил трубочку к глазу, медленно повертывал, дрожал ляжкой.
Федотка покосился на поле, в чирьях чёрной земли. Копать и копать, до темна бы управиться. Картоха — на нее ведь не тока смотреть, ее и продать, и слопать можно. С грибками жареха, а то отварить, да с укропом, с маслицем, с сольцой!
Федотка сглотнул, потянулся к лопате…
— А да-кось еще разик поглядеть, а?
— Гляди, — отчего-то шепотом отозвался Мигула.
Так и стояли, по очереди заглядывая в оконце, где бежали, мерцали, играли и неслышно звенели небесные сферы.

— Ты голодный, что ли? — вдруг спросил Сивый.
— Нет, — испуганно соврал Сумарок.
Прижал рукой живот. Вроде не бурчало чрево, не выдавало, так с чего?...
К голоду он притерпелся. В дороге редко когда досыта поесть получалось. Бывало, что и кору грыз, и муравьев подъедал, и шишки лущил, что мышь лесная. И то ладно — с полным брюхом поди по лесу попрыгай, от сущей по мочажинам побегай.
Так и привык впроголодь шататься.
Кнут наклонился ближе.
Вдохнул.
Варда как раз толковал, что кнутам дышать необязательно. Однако иные нарочито дышат — людям, мол, сподобнее, спокойнее от такого соседства делается. Живое к живому.
Но Сумарок приметил, что у Сивого и сердце стучало. Или тоже для человеческого утешения кнутова придумка-заманка?
— Печень у тебя в порядке должна быть, значит, голодный.
Чаруша головой замотал.
Сивый глянул пристально.
Сумарок будто в голове кнута свои думы угадал — не раздобыться в этакой глуши снедью, не утешиться теплом печным. Терпеть да шагать.
И пора худая — осень к зиме, земля от мороза дурнела, горела, чернела.
Шли они вертопраховой дорожкой, а на этой дорожке ничего живого да доброго не селилось, не водилось.
— Ну, твоё дело, — сказал Сивый будто с досадой.
Сумарок промолчал.
В иной раз бы огрызнулся, но к вечеру подустал, да и чего лаяться попусту. Днём уже успели разбраниться, когда с тяглом столкнулись.
Почти год миновал, как они с кнутом друг дружку знали. Выучил Сумарок, что Сивый в упрямстве гордом ему под стать. Оба могли что бараны упереться.
В избухе выморочной бычок соломенный стоял, пучил смоляные глаза. Чаруша волос у себя выдернул, вокруг морды обвязал, а поверх того веревку из красной шерсти накинул. Чтобы обратно выпустил, не запер в себе. После на бок увалил, брюхо взрезал, в требуху сена-соломы руку просунул — тепло.
Кнут стоял подле, ногу отставив. Руки на груди сложил, глядел насмешливо.
— Не околеешь?
— Тебе-то что?
Кнут плечами повел, с лица волосы отбросил.
Сумарок окопался в тепле, выдохнул, чувствуя, как тело подергивает от усталости, как оттаивают жилы-сухожилия.
Сивый туда-сюда прошелся — по доскам черным каблуки простучали, что клювы.
Остановился.
— Завтра один дойдешь?
— Чего не дойти. Не опара, глаз да рук мне не нужно.
Кнут вздохнул сердито:
— Бывай тогда. Свидимся.
— Свидимся, — откликнулся чаруша колодезным эхом.
Смежил веки. Зашумело; взметнулись, метнулись прочь железные птицы.
…
…под утро очнулся, когда судорога голодная резанула. Зашипел сквозь сон — прочь дремота побежала. Растер брюшину, просыпаясь. За ночь отогрелся, отдохнул. Никто не тревожил — а спал Сумарок чутко. Из бычка выбрался, солому с волос стряхивая.
Огляделся — застыл. Доски темные были ровно ножом вспороты. Бежала борозда, обнимала место покойное. Распознал Сумарок след каблуков железных — в такой круг никто бы не сунулся. А рядом, на клочке живой травы, лежало яблоко. Густо-красное, литое, тяжелое даже на глаз, с сухим хвостиком и лепестком бархатным, как кошачье ухо.
Сумарок присел на корточки, подпер щеку кулаком и глупо улыбнулся.