🥫 Идишистика и фольклористика как науки о консервации
Все, кто узнаёт, что я учу идиш, сначала говорят: «Ого!» — и потом сочувственно добавляют: «А зачем?» Я всегда теряюсь, потому что не попадаю в ожидаемые ответы в спектре между «Я лингвист/историк/etc.» и «Это связывает меня с культурой моего народа и моей семьи». Хотя когда учишь французский — никто не ждёт, что ты делаешь это только потому, что профессия заставила или потому, что ты французских кровей. Знание любого «большого» языка как бы открывает очевидные двери: ты можешь смотреть фильмы или читать книги на языке оригинала, поехать в страну этого языка, общаться там с людьми. Предполагается, что на идише разговаривать не с кем, а читать и смотреть на нём можно только какое-то ультра-нишевое старьё — что само по себе довольно маргинальное хобби.
За пределами школы, на которой я сейчас учусь, мне не встретился ещё ни один человек, кто не посетовал в разговоре со мной, что идиш если ещё и не умер — то уже на смертном одре. Некоторые добавляют: «Здорово, что хоть кто-то его учит — сможете написать про него что-нибудь, что ещё не написано, чтобы сохранить культурное достояние для потомков!» Так изучение языка превращается в некоторый моральный долг — знакомый, наверное, всем фольклористам.
Несмотря на давно уже даже не новые подходы к «полю», в фольклористике этот дискурс жив и здравствует. В любом приличном месте вам расскажут, что фольклор — это не только про Ивана-царевича или трёх богатырей. Есть фольклор и в салате оливье, и в мемах про жабосреду — это так очевидно, что и повторять уже моветон. Но над любым фольклористом, который занимается салатами, всегда будет грозно нависать тот-самый-фольклор, который вот-вот умрёт вместе с последней 95-летней бабушкой, которая ещё может тебе рассказать что-то настоящее откуда-то оттуда, куда без неё уже не будет доступа. Я пишу об этом саркастически, но «будь добр проинтервьюируй, пока человек ещё жив и при памяти» всегда было и моей внутренней интенцией — а утешение после смерти очередного пожилого информанта всегда приносит в первую очередь знание, что я причастна к сохранению хоть чего-то от этого человека — пусть и всего одной-двух бесед, раздёрганных на «фольклорные жанры». Я знаю, что я в этом чувстве не одинока.
Интересно и другое совпадение дискурсов. Громче всех говорят нам-фольклористам о том, что в деревню мы приехали зря и изучать нам там не только нечего, но и незачем, — люди, которые в деревне родились, выросли и кому эта культура должна бы быть близка как никому другому.
В Тель-Авиве я на днях сходила на концерт песен на идише. На остановке после повстречала пожилую даму, с которой мы вдруг разговорились по-русски в ожидании своих автобусов. Оказалось, что женщина (в семье которой прежние поколения на идише говорили) была на том же концерте. Но узнав, что я учу этот идиш (стало быть, в каком-то смысле сохраняю язык — который сама она не знает, но по которому тоскует), — вместо того, чтобы порадоваться, дама сочувственно-пренебрежительно поморщилась: не могла ли я, дескать, придумать что-то более стоящее, на что потратить время и силы?
〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️
Морали нет, это была просто зарисовка «дискурсов умирания» — которые циркулируют и в исследовательской, и в «вернакулярной» средах и которые так неожиданно и забавно (для меня) зарифмовались в двух интересных мне сферах. Пост, с этими дискурсами спорящий и над смертью культур посмеивающийся, я напишу на днях. Картинка — самоощущение изучателя любой штуки, которую все вокруг кроме него взяли в моду только и делать что хоронить.
Все, кто узнаёт, что я учу идиш, сначала говорят: «Ого!» — и потом сочувственно добавляют: «А зачем?» Я всегда теряюсь, потому что не попадаю в ожидаемые ответы в спектре между «Я лингвист/историк/etc.» и «Это связывает меня с культурой моего народа и моей семьи». Хотя когда учишь французский — никто не ждёт, что ты делаешь это только потому, что профессия заставила или потому, что ты французских кровей. Знание любого «большого» языка как бы открывает очевидные двери: ты можешь смотреть фильмы или читать книги на языке оригинала, поехать в страну этого языка, общаться там с людьми. Предполагается, что на идише разговаривать не с кем, а читать и смотреть на нём можно только какое-то ультра-нишевое старьё — что само по себе довольно маргинальное хобби.
За пределами школы, на которой я сейчас учусь, мне не встретился ещё ни один человек, кто не посетовал в разговоре со мной, что идиш если ещё и не умер — то уже на смертном одре. Некоторые добавляют: «Здорово, что хоть кто-то его учит — сможете написать про него что-нибудь, что ещё не написано, чтобы сохранить культурное достояние для потомков!» Так изучение языка превращается в некоторый моральный долг — знакомый, наверное, всем фольклористам.
Несмотря на давно уже даже не новые подходы к «полю», в фольклористике этот дискурс жив и здравствует. В любом приличном месте вам расскажут, что фольклор — это не только про Ивана-царевича или трёх богатырей. Есть фольклор и в салате оливье, и в мемах про жабосреду — это так очевидно, что и повторять уже моветон. Но над любым фольклористом, который занимается салатами, всегда будет грозно нависать тот-самый-фольклор, который вот-вот умрёт вместе с последней 95-летней бабушкой, которая ещё может тебе рассказать что-то настоящее откуда-то оттуда, куда без неё уже не будет доступа. Я пишу об этом саркастически, но «будь добр проинтервьюируй, пока человек ещё жив и при памяти» всегда было и моей внутренней интенцией — а утешение после смерти очередного пожилого информанта всегда приносит в первую очередь знание, что я причастна к сохранению хоть чего-то от этого человека — пусть и всего одной-двух бесед, раздёрганных на «фольклорные жанры». Я знаю, что я в этом чувстве не одинока.
Интересно и другое совпадение дискурсов. Громче всех говорят нам-фольклористам о том, что в деревню мы приехали зря и изучать нам там не только нечего, но и незачем, — люди, которые в деревне родились, выросли и кому эта культура должна бы быть близка как никому другому.
В Тель-Авиве я на днях сходила на концерт песен на идише. На остановке после повстречала пожилую даму, с которой мы вдруг разговорились по-русски в ожидании своих автобусов. Оказалось, что женщина (в семье которой прежние поколения на идише говорили) была на том же концерте. Но узнав, что я учу этот идиш (стало быть, в каком-то смысле сохраняю язык — который сама она не знает, но по которому тоскует), — вместо того, чтобы порадоваться, дама сочувственно-пренебрежительно поморщилась: не могла ли я, дескать, придумать что-то более стоящее, на что потратить время и силы?
〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️
Морали нет, это была просто зарисовка «дискурсов умирания» — которые циркулируют и в исследовательской, и в «вернакулярной» средах и которые так неожиданно и забавно (для меня) зарифмовались в двух интересных мне сферах. Пост, с этими дискурсами спорящий и над смертью культур посмеивающийся, я напишу на днях. Картинка — самоощущение изучателя любой штуки, которую все вокруг кроме него взяли в моду только и делать что хоронить.