KATABASIA

За недавней чашкой ромашкового чая перед концом света наш новый автор Ира Левченко размышляла о возвращении человеку его доли участия в удобно «неизбежном» будущем тёмных теорий. А в этот раз она отправляется в заброшенную психбольницу Алленберг в Калининградской области, чтобы с помощью акторно-сетевой теории Бруно Латура на её руинах обнаружить воплощённые в каменной кладке представления о норме и безумии, отделить связи, правила и представления между людьми и вещами от них самих, а стену — от направлений движения, которые она задаёт.

И выясняется, что не так-то это просто — одни и те же стены формируют лечебницу, военный объект, достопримечательную руину, предмет размышления. И в каждом случае действуют по-разному. Даже сама попытка описать происходящее вовлекается в сеть участников: сетевые байки, собственные поездки и последовавшие размышления формируют новый текст, порождающий новые расходящиеся тропы — уже для читающего сейчас эти буквы. 

Стены тоже что-то делают

Но дальше случилось кое-что интереснее развенчания страшилок. На экскурсии нам рассказали о философии пространства, экскурсовод привёл пример: если поставить перед человеком стену, ему уже не нужно приказывать, куда идти. Стена сама изменит набор доступных действий — её придётся обойти, перелезть, остановиться, выбрать другой маршрут. В его рассказе это было связано прежде всего с Фуко, дисциплинарными пространствами и архитектурой, которая позволяет организовывать человеческое поведение без необходимости каждую секунду непосредственно им управлять. Но меня в этот момент заинтересовала другая сторона происходящего. Я почему-то зацепилась за эту стену.

Потому что если стена действительно изменила моё действие, почему в описании происходящего она должна оставаться пассивной декорацией?

Сегодня нашему проекту исполняется шестнадцать лет. Новостью, которой мы все уже хотим насладиться, мы пока вас порадовать не можем, но по крайней мере пик рилейтед — разрешение уже близко.

Шестнадцать лет — долгий срок. Площадки, на которых существовала Катабазия, возникали, расцветали и рушились. Зарождались, реализовывались или пропадали втуне творческие замыслы. Приходили, уходили и возвращались или навсегда исчезали люди — центральные персонажи и деятели проекта, конфиденты и гранд-конфиденты, редакторы, художники, авторы, друзья, братья и сёстры. Не счесть плановых мистических трансформаций, которые мы пережили, которые закончились конструктивными или неконструктивными потерями или навсегда нас изменили.

И всё же — мы не только продолжаем, но и берём на себя более амбициозные задачи и планы, которые, даже если дольше, чем надеялись, всё равно выполняем. Можно быть уверенным: условия будут меняться, но если только неведомая сила не решит прокипятить этот заражённый жизнью каменный шарик, то мы не отступим и не исчезнем. А это значит — для всех нас снова придут и новая весна, и новое Лето Любви, и новая Зима Ненависти, и любой неведомый ещё ныне сезон, какой бы нам ни взбрело в голову.

Благодарить за это стоит вас, всех и каждого читающего сейчас эти строки. Тех, кто все эти годы всем возможным нас поддерживал или проклинал на чём свет стоит, кто донатил на наши безумные проекты и смотрел фантасмагорические новогодние обращения, исполнял эти проекты, снимал эти обращения, писал или рисовал, редактировал или верстал для нас, читал и смотрел написанное и нарисованное, кто кидал в нас цветок или тухлое яйцо — и тех, в кого они попадали; тех, кто жил и дышал полной грудью вместе с нами и в общем контексте, на нашей контркультурной волне. Спасибо.

С шестнадцатилетием, конфиденты, с Праздником. Пусть этот путь не заканчивается.

Вечная слава горящим сердцам.

Сегодня в 3:05 по Вавилону-на-Москве наступает астрономическое осеннее равноденствие — осень уже почти перевалила за середину, скоро ночь станет длиннее дня (по крайней мере, в полушарии, где пока что обитает больше всего конфидентов). Время насладиться плодами сделанного в этом году (или огорчиться ими — смотря по сделанному), отрефлексировать всё, что произошло за последние 9-12 месяцев, и принять решение, стоит ли двигаться на следующем витке Колеса тем же образом или поискать нечто новое.

Время разобрать собранное и решить, что из него действительно наше. В этом году что-то пришлось (и ещё придётся!) снимать с поля раньше срока, что-то нести окольными дорогами, кое-что спрятать до лучших времён. Не все сегодня окажутся за общим столом: одни теперь далеко, другие могут, но не придут. И всё же стол накрыт. И за ним давайте отделим спрятанное под полой от подсунутого извне, необходимое от привычного, собственный голос от заученной реплики.

Вспомним всё, что дошло до этой точки, не став себе чужим: людей, дела, трезвость; сохраним способность узнавать друг друга в сгустившемся мраке.

С Мабоном, конфиденты. Пусть у каждого найдётся что разделить — и с кем.

Оригинал: https://katab.asia/2026/09/23/mabon2026/

Ну а что касается летних фестивалей и лондонских конференций, то тут интересен один из крупнейших арестов в истории британского права: столкновение фестивальщиков с властью в 1985 году, т.н. «битва при Бинфилде» (на самом деле — битва на бобовом поле). Фестивали в Стоунхендже с 1974 по 1984 годы вызвали недовольство местных, и полиция получила указание не допустить его проведения. Полицейский кордон остановил колонну из 600 кочевников-нью-эйджеров и устроил им жестокое винтилово — кочевники таранили полицейские машины и якобы «забрасывали их кусками дерева, камнями и даже бутылками с зажигательной смесью». По другой версии никаких бутылок с зажигательной смесью у них с собой не было, да и всё, что те пытались сделать, — доехать до Стоунхенджа. В результате почти все (больше 500 человек) были задержаны с избиениями.

Фестивальщики не сдались, с 1985 по 1999 годы аресты были ежегодными и иногда исчислялись сотнями. Празднования солнцестояний в Стоунхендже проводятся и сейчас, а вот Stonehenge Free Festival всё-таки остался историей. С другой стороны, Glastonbury Festival, эдакий «британский Вудсток», с 1970 года так и проводится до сих пор.

Как и летние фестивали, проводимые в помещениях конференции и слёты в Лондоне служат коммуникации и налаживанию связей между язычниками, оккультистами, нью-эйджерами — и любым хоть сколько-то политизированным «эзотерическим» крылом, будь то почитательницы Богини или фем-ведьмы.

Но в Гластонбери разве что местные консерваторы могли бы поворчать по поводу понаехавших фриков, а вот лагерь в Гринхэм-Коммон был политической акцией против ядерного оружия. Правительство приняло решение разместить там около сотни ядерных ракет, и ведьмы, феминистки и последовательницы богини прибыли в 1981 году на место, чтобы эту инициативу заблокировать. Лагерь в виде нескольких поселений продолжил существовать до 2000 года, и Ферраро отдельно отмечает, что шалаши, укрытия из веток и брезента, в которых изначально жили протестующие, их научили строить кочевники из числа нью-эйджеров — жители Гластонбери и участники фестивалей в Стоунхендже.

Гринхэм-Коммон поддерживали с Гластонбери тесные отношения: его активистки посещали тамошние феминистические мероприятия и просили женщин прийти и поддержать Женский мирный лагерь, а Стефани Лиланд, американская эмигрантка в Гластонбери, предложила идею масштабной демонстрации «Обнимите базу», в которой женщины взялись за руки и окружили Гринхэм-Коммон. При этом многие британки считали современное им движение феминизма слишком давящим, а вот съездить на мирную демонстрацию против ядерного вооружения находили вполне положительной инициативой.

При этом ведьм и последовательниц богини там было столько, что разные поселения лагеря строили собственные алтари, судимые активистки отказывались клясться на судебной присяге Богом и хотели клясться только Богиней, а на заседания суда несли статуи Богини, чтобы поддержать арестованных. В конце концов активистки даже пригласили Стархоук для помощи в ритуальной работе и протесте.

Мы возвращаемся к переводу диссертации Шай Ферраро «Жрица, ведьма и женское движение» и сегодня выкладываем следующий отрывок, заканчивающий пятую главу описанием трёх арен, на которых разворачивалось взаимодействие новой религиозности и феминистической мысли. Гластонбери — центральный для британского язычества и Нью-Эйджа городок. Лагерь в Гринхэм-Коммон — двадцатилетнее протестное поселение, в котором ведьм и последовательниц Богини было столько же, сколько феминисток. И Лондон с окружающими его летними фестивалями и наполняющими его оккультными и мистическими конференциями, слётами и сходками, активно проходящими с конца 60-х. На каждой из них стоит остановиться поподробнее.

Гластонбери стал пристанищем для, как они сами себя называли, фриков самого разного рода: последователи Дион Форчун, друиды, хиппи, ведьмы поселились там, быстро захватили для своих нужд общественные пространства и начали организовывать книжные и эзотерические магазинчики, открывать кафе, учебные и ремесленные центры, издавать газеты и журналы, устраивать фестивали. Кроме странных и невнятных личностей Гластонбери получил мощную прослойку максимально заряженных и активных жителей, живших какой-то своей странной, но весьма активной мистической историей.

Конечно, не обошлось и без конфликтов — надо же было друидам и викканам сцепиться с феминистками.

Но в целом рассказ о Гластонбери заставляет сердце отечественного оккультиста дрогнуть от тоски по городу-дому, устроенному по собственным законам, со своими местами силы, праздниками — ну и неизбежными распрями, ну как без этого.

«Жрица, ведьма и женское движение». Глава 5. Гластонбери, Гринхэм-Коммон и фестивальное движение

Принс оценивала численность альтернативного сообщества города примерно в 500 человек (до 700 с учётом отдалённых общин и близлежащих деревень) при общем населении в 7 635 человек, причём весной и летом приезжало гораздо больше — особенно во время летнего солнцестояния и Гластонберийского фестиваля. [1006] По словам Принс, сообщество делилось на несколько различных подгрупп, «находящихся в постоянном движении из-за возникающих новых союзов...»

Как и во времена Дион Форчун и её последователей, главными местами ритуальных собраний весь год (особенно во время зимнего и летнего солнцестояний) оставались вершина холма и колодец-Чаша. Альтернативой им были Гластонберийские залы собраний, где собирались «в дни солнцестояний и равноденствий, а также в дни перекрёстных праздников Огня — для обсуждения Тайн Земли». Построенное в 1864 году, здание пришло в упадок после Второй мировой войны. В 1977 году для здания был создан попечительский совет, превративший его в общественный и культурный центр, где проходило множество представлений, фестивалей и собраний. Возникли споры о его использовании, а вместе с ними — «много фракционности и разделения между различными нью-эйджерскими группами города».

В середине 1980-х годов, когда активисты «низового крыла альтернативного сообщества участвовали в возрождении» здания, «явно духовное крыло отделилось, чтобы претворить в жизнь своё видение учебного и ремесленного центра», ныне известного как Glastonbury Experience. Открытый в 1984 году у подножия Хай-стрит центр включал внутренний дворик и кафе, магазин здоровой пищи, клинику натуральной медицины, книжный магазин и другие заведения.

Тем временем наш Агент Эс не оставляет агентурную работу и в этот раз в составе пары disrespectful people проник на кинопоказ «COIL: A WAY TO DIE», о котором мы упоминали в августе. Нежданный оргами солдаут, восстановленные из архивов эксперименты Бэланса и Кристоферсона на 8- и 16-миллиметровой плёнке, полтора часа техномагии и растворение в музыке, моменте и вечном сиянии — в гонзо-репортаже из Вавилона-на-Дунае.

A Way to Die: The Films of Peter Christopherson and John Balance. Опыт включённого просмотра

Вечером 12 сентября в уставшем от зноя Вавилоне-на-Дунае честным ребятам и девчатам оставался лишь один выход — набиться в клуб-сквот «Уловка 22» (Kvaka22) и постигать пути умирания. Самосжечься. Быть выпотрошенным маньяком-садистом. Подключиться к сатанинской дроч-машине. Созерцать фьорды Исландии. Всё вместе — через хоум-видео Слизи и Джона Бэланса в ритме того танца-вспышки из «Экстаза» Ноэ.

Ну что, дорогие конфиденты, дожили: пятый Катабазин наконец отдан в печать.

Самый масштабный и самый ожидаемый долгострой нашего проекта скоро наконец воплотится — и его можно будет подержать в руках, буде Эрида не разгневается.

Такого мы ещё не порождали.

Stay tuned!

Ну и последним аккордом на сегодня — эссе Ибсората о свободе как ключевом для осмысления творчества и пути Летова понятии, а также как о Богинюшке, чьим солдатом он был. А ещё — о том, что делать в соседней камере после того, как ты пробил головой тюремную стену, о «красно-коричневом развороте» 90-х, сравнениях с Берроузом, Кроули и Лири. И о том, чем судьба солдата Свободы отличается от судьбы Агента, может ли первый когда-нибудь окончить свою войну и чем.

Его поражение, его торжество

Я вовсе не хочу сказать что это вот восприятие мира какое-то в корне неверное — куда там. Нынче мы очень хорошо видим, что на планете и впрямь наступает мёртвый сезон, не в первый раз, и наверно уж не в последний. За свободу можно и нужно сражаться, порой отчаянно, даже и утратив всякую надежду тоже. А люди чаще, чем хотелось бы, сами понимаете… Но мир всё же не только таков, и об этом тоже стоит помнить — иначе и смысл борьбы может потеряться. Да и в пылу сражения можно наломать немало дров, безответственно накосячить, а кому-то и волей-неволей здорово подгадить, и в этом всём Егор, конечно, тоже немало преуспел. Но таков уж путь. Берроуз прекрасно выразил это в своём финальном романе, в совершенно летовских по духу строках:

Были моменты катастрофических поражений, и моменты триумфов тоже были. Полная сосредоточенность убийцы. Когда потерпишь поражение, узнаешь, что это такое. Малодушный страх и бесчестье. Продолжать бой, лишившись оружия. Брошенный всеми. Отрезанный от всего. Но по-прежнему мы носим нашу щегольскую униформу, похожую на униформу далёкой давно погибшей планеты. Депеши из штаба? Какого такого штаба? Каждый сам за себя – если у него еще только осталась эта «самость». А осталась она не у многих.

Летов сбылся как миф эпохи, поэт, открывший поколениям русское поле экспериментов. Всю жизнь он создавал образ человека, который не принадлежит ни системе, ни публике, ни партии, ни собственному окружению — как же ещё воплотить фигуру устремления к абсолютной свободе... Но почти каждый аспект его пути обнаруживал обратное. Борьба с советской системой закончилась признанием, что советский союз он, может, защищать должен был, а не рушить. В политике бывший антикоммунист оказался рядом с национал-большевиками, Лимоновым и Дугиным, но и с ними разругался. Сам Летов объяснял превращение антисоветчика в сторонника советского проекта тем, что боролся не с идеей, а с «системой подавления», однако скорее просто задним числом придавал последовательность своему слепому движению. Даже современники описывали его взгляды как менявшиеся «с точностью до наоборот».

История с Лимоновым особенно показательна. Летов полагал, что входит в политику как самостоятельная революционная сила, но для НБП он был прежде всего знаменитым музыкантом, способным привести молодую аудиторию. Когда выяснилось, что партия требует дисциплины, организационной работы и подчинения, оказалось, что политика это не про него. По воспоминаниям Натальи Чумаковой, он действительно был «плохим партийным работником»; для партии же он был полезным культурным ресурсом. Иными словами, Летов думал, что использует политику для воплощения своих идей, а политика использовала его славу.

То же противоречие существовало внутри «Гражданской обороны». Летов создавал не группу, а авторский режим, из которого можно было выкинуть кого угодно: мощный Контроль и отсутствие нормальных отношений с, казалось бы, соратниками в контексте своего «абсолютного» видения. С Янкой этот механизм, вероятно, проявился наиболее трагически: Летов помог ей сформироваться, записывал её и ввёл в андеграундную среду, но одновременно постоянно давил и критиковал. В итоге Янка от него убежала и последние два года они почти не общались.

Летов хотел быть одновременно абсолютно свободным художником, вождём, учителем, разрушителем системы и центром чужих судеб. Но своей славой он не управлял — слава превратила его в культ; политикой не управлял — политики использовали его имя; близкими не управлял — давление разрушало близость; собственным телом не управлял — в результате лишился здоровья. Каждая новая позиция объявлялась подлинной, а предыдущая переосмысливалась так, будто противоречия никогда не существовало. Но... хотя он мог заставить целый стадион скандировать лозунг, но превратить культурную харизму в реальное политическое действие не мог.

В общем, Летов стяжал колоссальное культурное влияние, смог стать поэтом эпохи, но ошибочно принял эту позицию за власть над реальностью и людьми. Именно эту войну он и проиграл.

Оригинал: https://katab.asia/2026/09/10/letov-62-2/

Похороненный словно оркестр, посторонний как бог, вожак астронавтов внутренних пространств всех времен и народов, пойманный на волшебный крючок, но летающий снаружи всех измерений Егор Летов родился всего-то 62 года назад (а кажется, будто было это уже в позапрошлом эоне). Трикстер, подпольный метафизик, одинокий отечественный голос психоделической революции, он стал рупором свищущего в коллективной пост-советской душе сквозняка, каналом невиданного ранее русского поля экспериментов.

Казалось бы, поэт, герой, чуть ли не психоделический пророк — но... Одержимый абсолютной свободой — и искавший её среди идеологий подавления. Узник советской карательной психиатрии — проклинавший крушение совка. Подпольщик, бежавший от славы и шоу-бизнеса — превратившийся в массовую икону. Певец смерти, чёрно-белого режима и прыг-скока — но отчаянно утверждавший жизнь, чудо и вечность. Человек, менявший свои убеждения на противоположные, и миф о певце Вечности — где в этом поэтическом парадоксе правда, а где сказка разобраться непросто.

Сегодня мы попытаемся это сделать. И начнем с давней (9 лет ей, надо же!) опубликованной у нас статьи Ивана Белецкого «Маятник качнётся в правильную сторону: хилиазм, утопизм и революция в поэзии Егора Летова». Начать с неё стоит хотя бы и потому, что как раз в ней излагается кое-что, что насчёт Егора Летова можно сказать точно. Может быть, он не стал проводником политической силы, учителем, революционером или пророком — зато накрепко завоевал для себя вечность: ту самую, что пахнет нефтью и где времени больше не будет.

Оригинал: https://katab.asia/2026/09/10/letov-62/

За творчеством Самуэля Арайи (Samuel Araya) мы следим с неослабевающим интересом уже много лет. Самоучка из Асунсьона, называющий родной Парагвай «ядовитым сердцем Южной Америки», он снова и снова изобретает новую плоть для вечных идей, бессмертных духов и демонов. Бафомет и Паймон, Маг и Ведьма, персонажи Мейчена и Лавкрафта — Арайя совмещает мотивы Брейгеля и Доре с «Sinister Tarot» Моулта и вдохновляется «переоткрытым» для себя Спейром, Томасом Лиготти, Борхесом, Аланом Муром и Робертом Чамберсом.

«Спейр, его тексты и картины буквально изменили моё мировоззрение. Для меня они стали вызовом к тому, чтобы найти собственное значение для символов и образов. Они также сподвигли меня переоткрыть для себя прерафаэлитов — и вся эта странная археология наложилась на мой интерес к ужасу и разложению. Откуда у меня этот интерес? Боюсь, у меня нет ответа — полагаю, некоторые из нас просто хотят быть прокляты».

В картинах Арайи религиозно-мистическая символика сливается с его оригинальными находками (например, парное изображение Бафомета — один с атрибутом Solve, другой с Coagula) — и получается сильная авторская мифология, более близкая, наверное, к магической практике, чем к иллюстрации.

Больше изображений — в галерее у нас на сайте: https://katab.asia/2026/09/08/samu-ael/