Люди почти никогда не чувствуют общественные отношения напрямую. Они не чувствуют ни капитализма, ни социализма, ничего абстрактного. В реальности они имеют дело лишь с последствиями.
Неизбежно человек пытается осмыслить эти последствия и найти им объяснение. Однако научное объяснение социальных процессов столь же трудно для восприятия, как и теория относительности. Для массового сознания таким образом простота усвоения становится важнее точности объяснения.
В общем-то любая успешная идеология всегда указывает на реально существующую проблему. Она выступает своеобразным передаточным механизмом, без которого невозможно массовое политическое действие. Сложные социальные процессы таким образом делаются понятными, а человек — осведомленным о необходимых политических изменениях.
В этом смысле идеология одновременно является и симптомом, и причиной исторических событий. Пока последствия исторических процессов не были прочувствованы, так сказать на своей шкуре, идеология не может возникнуть. Но как только исторические процессы стали влиять на поведение масс, идеология предлагает обществу их объяснение и одновременно программу действий.
Она не всегда верно объясняет причины кризиса, но зачастую довольно точно указывает на область, где этот кризис протекает. Поэтому анализ идеологий может помочь в поиске ответа на вопрос, где именно находится проблема. В самом деле, демографические изменения, рост производительности труда, движение капитала или ослабление государственной власти не могут быть поняты одним человеком самостоятельно, но их последствия может ощутить каждый.
Возьмем, например, земельный вопрос в погибающей Российской империи. Массовый запрос крестьян на черный передел еще не означал, что они понимали причины своих проблем. Для них было очевидным, что нехватка земли объясняется социально-несправедливым помещичьим землевладением. Отсюда лозунг — земля тем, кто ее обрабатывает.
Однако в действительности дефицит земли в конце XIX века был связан прежде всего с демографическими изменениями — снижением детской смертности и быстрым ростом сельского населения. Раздел помещичьего землевладения мог решить проблемы крестьян лишь временно. Тем не менее эта социальная проблема была превращена в политическое действие, в результате которого большевики оказались у власти.
Вообще успешность идеологии не означает, что она предлагает верное объяснение происходящего. Более того, после прихода к власти большевики были вынуждены решать ту же самую проблему, с которой сталкивалось царское правительство — выживание избыточного сельского населения в города, а не борьба за крестьянскую социальную справедливость.
Отсюда возникает вопрос — может ли идеологическое решение в принципе приносить долгосрочное облегчение? Вероятно, идеология почти всегда устраняет исходную проблему или как минимум сглаживает ее. Но одновременно она, конечно, создает для общества новые проблемы.
Черный передел дал крестьянам то, чего они давно добивались, а большевикам — политическую власть. Но вместе с этим исчезновение крупных товарных хозяйств на селе привело к возникновению миллионов мелких хозяйств, производивших в основном для себя, а не для рынка. Это затруднило хлебозаготовки и обеспечение городов. Гражданская война в этом плане стала олицетворением фразы про желания, которые имеют свойства сбываться.
Именно по этой причине никто, кроме большевиков, не решался так лихо узаконить черный передел. Именно по этой причине большевистская революция не имела дальнейшего успеха ни в одной стране Европы. Везде она кратно усилила опасения, ранее существовавшие лишь в умах теоретиков.
Из этого вытекает, что впервые социальный кризис общество ощущает непосредственно. По этой причине появляется идеология. Но после того как механизм образования и разрешения кризиса уже познан на практике, нужды в идеологии больше нет.
Подобно тому, как современная медицина способна диагностировать болезнь до ее терминальной стадии, так и исторический анализ дает понять, откуда ждать идеологию. Это объясняет не просто, почему идеологии отмирают со временем, но даже почему они не могут возникнуть вновь. Каждая новая идеология требует своей уникальной исторической проблемы, которая не может быть понята из анализа прошлого.
Неизбежно человек пытается осмыслить эти последствия и найти им объяснение. Однако научное объяснение социальных процессов столь же трудно для восприятия, как и теория относительности. Для массового сознания таким образом простота усвоения становится важнее точности объяснения.
В общем-то любая успешная идеология всегда указывает на реально существующую проблему. Она выступает своеобразным передаточным механизмом, без которого невозможно массовое политическое действие. Сложные социальные процессы таким образом делаются понятными, а человек — осведомленным о необходимых политических изменениях.
В этом смысле идеология одновременно является и симптомом, и причиной исторических событий. Пока последствия исторических процессов не были прочувствованы, так сказать на своей шкуре, идеология не может возникнуть. Но как только исторические процессы стали влиять на поведение масс, идеология предлагает обществу их объяснение и одновременно программу действий.
Она не всегда верно объясняет причины кризиса, но зачастую довольно точно указывает на область, где этот кризис протекает. Поэтому анализ идеологий может помочь в поиске ответа на вопрос, где именно находится проблема. В самом деле, демографические изменения, рост производительности труда, движение капитала или ослабление государственной власти не могут быть поняты одним человеком самостоятельно, но их последствия может ощутить каждый.
Возьмем, например, земельный вопрос в погибающей Российской империи. Массовый запрос крестьян на черный передел еще не означал, что они понимали причины своих проблем. Для них было очевидным, что нехватка земли объясняется социально-несправедливым помещичьим землевладением. Отсюда лозунг — земля тем, кто ее обрабатывает.
Однако в действительности дефицит земли в конце XIX века был связан прежде всего с демографическими изменениями — снижением детской смертности и быстрым ростом сельского населения. Раздел помещичьего землевладения мог решить проблемы крестьян лишь временно. Тем не менее эта социальная проблема была превращена в политическое действие, в результате которого большевики оказались у власти.
Вообще успешность идеологии не означает, что она предлагает верное объяснение происходящего. Более того, после прихода к власти большевики были вынуждены решать ту же самую проблему, с которой сталкивалось царское правительство — выживание избыточного сельского населения в города, а не борьба за крестьянскую социальную справедливость.
Отсюда возникает вопрос — может ли идеологическое решение в принципе приносить долгосрочное облегчение? Вероятно, идеология почти всегда устраняет исходную проблему или как минимум сглаживает ее. Но одновременно она, конечно, создает для общества новые проблемы.
Черный передел дал крестьянам то, чего они давно добивались, а большевикам — политическую власть. Но вместе с этим исчезновение крупных товарных хозяйств на селе привело к возникновению миллионов мелких хозяйств, производивших в основном для себя, а не для рынка. Это затруднило хлебозаготовки и обеспечение городов. Гражданская война в этом плане стала олицетворением фразы про желания, которые имеют свойства сбываться.
Именно по этой причине никто, кроме большевиков, не решался так лихо узаконить черный передел. Именно по этой причине большевистская революция не имела дальнейшего успеха ни в одной стране Европы. Везде она кратно усилила опасения, ранее существовавшие лишь в умах теоретиков.
Из этого вытекает, что впервые социальный кризис общество ощущает непосредственно. По этой причине появляется идеология. Но после того как механизм образования и разрешения кризиса уже познан на практике, нужды в идеологии больше нет.
Подобно тому, как современная медицина способна диагностировать болезнь до ее терминальной стадии, так и исторический анализ дает понять, откуда ждать идеологию. Это объясняет не просто, почему идеологии отмирают со временем, но даже почему они не могут возникнуть вновь. Каждая новая идеология требует своей уникальной исторической проблемы, которая не может быть понята из анализа прошлого.