Через полюс??

Сегодня четыре года, как я живу тут. В целом, этот опыт — опыт эмиграции (трудно произносить слово), возможно, временной, — я никому не рекомендую, избегайте по возможности.

Марти перебрался в Бургундию, чтобы быть поближе к аммонитам и доисторическим морским ежам, их спрессованные останки составляют значительную часть бургундской земли. Марти по образованию палеонтолог, но предпочел академической карьере работу в школе учителем биологии. Он считает, что французское общество во многом поломано, и может прочитать лекцию на десять минут об окаменевшей раковине, похожей на маленький веер. Их много у подножия длинного утеса в коммуне Отрош, и порой на них можно наткнуться, пока ползешь по известняковой стенке.

Увлечения мне продолжает диктовать мортидо, поэтому мне нравится гнать себя вдоль скалы вверх. Для двуногого существа занятие противоестественное и потому, подозреваю, нейрохимическая отдача от него сильнее. Когда вщелкиваешься в станцию, в теле образуется что-то вроде сдержанного ликования.

Договорились встретиться вечером в пиццерии в Жисси-су-Флавиньи. Пиццерия — это окошко над крыльцом и три столика (три бочки) в яблоневом саду. Несколько лет назад археологи нашли тут клад, монеты с кабаном. Кабан перекочевал с монеты на ворота, в меню, на шест у крыльца. Щетинистый свиной хребет похож на панковский гребень. Судя по названиям пицц, хозяева плотно угорели по галльской теме — Верцингеториг, Таранис, Мандубийская и т.д. Заказ надо было ждать почти час. Компания поделилась на тех, кто с бокалом потянулся в сад, и тех, кто пошел гулять по деревне.

Когда из синих сумерек уплотнился джип, из багажника выскочили два, три, десять спаниелей, и стали лаять. Выше по улице – дом, часть камней торчит из стены как бы в виде приступок. Мы стояли напротив, пока Аарон объяснял, дескать, считается, что всякий раз, когда заказчик угощал строителей выпивкой, они помещали камень в кладке поперек, а на него ставили кружку. Из темноты голос произнес: классная история, спасибо, но я лично предпочитаю курить дерьмо (гашиш). Сделав пару шагов, я увидел во дворе сидящую фигуру, было понятно, что голос не соврал. В окне на железной кровати, лицом к телевизору, скакала девочка лет десяти. Она двигалась ритмически монотонно в сине-розовом свете, на экране жал кому-то руку Макрон и я почувствовал, что смотрю на что-то неприличное.

Когда мы шли обратно, спаниелей уже не было. В саду за оградой ходила черная коза, я дал ей яблоко. Из темноты сразу же вышли еще четыре таких же, но поменьше. Коза почему-то никак не могла разгрызть плод и в конце концов уронила его на землю. В ветви ели у дальнего конца загона хозяева вплели цветную гирлянду, через равные промежутки над землей словно веер раскрывалась и увядала зеленая драконовидная форма, как бы в черных прожилках. Я стоял под елью и слушал, как кричит неясыть, со стороны утеса. «Ты тоже ее слышал?» — спросила Леа. Мне показалось странным, что больше никто об этом не сказал.

«Черт-те что, а не пицца», — Леа прожевала первый кусок. Пиццы все выбрали разные, но в равной степени удивительные: ингредиенты казались избыточными, а местами безумными, вроде утки и смородинового соуса с луковым конфитюром, хотя в моем случае это скорее от нехватки гастрономического кругозора. Все обменивались кусками, и только Марти не хотел меняться со мной, потому что моя Мандубийская практически повторяла по составу его Спартака. Кулинарный абсурд меня почему-то ужасно развеселил. Когда я вышел из столовой кемпинга на улицу, у луны за облаком были неровные края, как у пиццы.

Сон за четыре года совсем расстроился. Наконец, соскальзывая в циамемазиновый омут, я увидел, как на закате остывающий свет превращается в мед. Лесистые холмы и долины, точки коров на склоне, дальние рощи, кроны под утесом и сухую ветку над головой, все до горизонта погрузилось в золотую патоку. Волшебный лес, — сказал я. Волшебный лес глобального потепления, — сказала Сесиль, — сейчас вообще должно лить как из ведра.

Мне хочется думать, что там в конце я вспомню эти медовые дали, но, скорее всего, ничего из этого уже не вернется.

Голуби мира кормятся тем, что не удержалось в людях. Под бритой луной из тебя вылупится черный мундир. Две фигуры зябко пересекают Шанкрплац, бормоча формулы огранки слез. Жизнь — это каскад готических окон, из каждого тянется когтистая рука. Не сомневайся, путник, она тянется к тебе.

На New Era Productions уже можно купить кассеты, позже будет и винил. Cлушать здесь.

Извините!

У дорогого друга Даниила Да в культовом издательстве Кобан пейс вышла дебютная книга прозы под названием «Могила Оливье». Повторю на иной манер основную мысль коротенького предисловия, которое я к ней написал.

Философ Антон Сюткин предлагает делить всех философов на гностиков и пантеистов. Гностики — это те, для кого мир неизлечимо сломан, в нем есть фатальный дефект, пантеистам же в мире плюс минус заебись, здесь все уже есть, надо только это уловить. Проза Даниила Да демонстрирует некий третий путь: это рассказы о безусловной расколотости мира, невозможности собрать и собраться, однако же рассказчику удается в этой расколотости занять если не комфортную, то по своему очень гармоничную позицию. В этом педагогический и терапевтический смысл этой замечательной книги.

Впрочем, об этом куда более емко рассказал в своей рецензии Эдик Лукоянов.

В связи с дискуссиями о применении нейросетей в искусстве нередко упоминается тезис о смерти автора. Часто он звучит с узнаваемым восторгом и облегчением, который вызывает десубъективация, дескать, да, чатжопы натренированы на чьих-то произведениях и генерируют контент на их основе, но за какие такие авторские правы вы там топите, идиоты, АВТОР ЖЕ УМЕР, ха-ха.

Тут налицо довольно специфическое понимание концепции смерти автора, поскольку Барт делал акцент на «рождении читателя», на открытость интерпретации при невозможности реконструировать подлинное намерение автора, а раз его невозможно реконструировать, то его можно вынести за скобки (Фуко же объясняет, на каких условиях и почему, напротив, автора следует обратно в скобки внести). Поклонники чатжоп в свою очередь прежде всего делают акцент на тот факт, что авторство всегда есть воровство. Автор всегда что-то цитирует, собственно, факт инициатической кражи (и ее тщательное и осознанное сокрытие) отличает нормальное искусство от ар-брюта, ну и вообще автор — нововременное романтическое изобретение, не (очень) релевантное, например, для народного искусства.

Это справедливо, конечно, но замалчивает еще один элемент, который гибнет, когда актор передоверяет творчество ЛЛМ.

Произведения, созданные уже в тени концепции смерти автора, но старыми, негенеративными методами, сохраняют то, что я бы назвал внутренним авторством. Этот элемент, релевантный в том числе и для традиционного и народного искусства, связан с самым болезненным аспектом так называемого творчества. Это те самые творческие муки (которые, например, испытываю я, когда зачем-то пишу этот текст). Они вызваны необходимостью выбирать, фильтровать, упорядочивать, темперировать, говоря грубо — заниматься черновой работой оформления, которая переживается буквально как физический труд. Реклама чатжопных инструментов, например, Suno четко бьет в некомфортность этого аспекта: типа, хватит терять время на рутину, сосредоточься на том, что приносит удовольствие. Вопрос лишь в том, возможно ли свести процесс к чистому удовольствию, или сама идея удовольствия обусловлена динамикой и ее перепадами, т.е. наличием неудовольствия.

Тут легко свалиться в нравоучительный трюизм, однако я не стану говорить, что именно эти муки придают произведению подлинность. Более того, я не уверен, что наличие этой скрытой работы нужно зрителям и слушателям, хотя я приятно думать, что это наличие (наверное) ощущается.

Однако в одном я уверен: именно эта вовлеченность создает внутреннее авторство, которое следует понимать как отношение осмысленности и значимости (лично для тебя как автора, но не для внешнего наблюдателя) между человеком и тем, что он делает — даже если понимать человека как связку потоков, влияний, паука с ниточками бла-бла-бла. (Я оставляю в стороне сейчас проблематику мастерства.)

Собственно, только при наличии внутреннего авторства можно брать на себя ответственность за произведение (вопреки тому, что говорит О.Пащенко) и, в конечном счете, считать его своим. Поэтому если применение чатжоп в искусстве и говорит о смерти автора, то в первую очередь о смерти авторства как внутреннего отношения, на смену которому приходит произведение как дабл-клик с его ебуче непрозрачной произвольностью и овеществленной как-бы-непосредственностью.

Зритель у таких произведений, кстати, тоже не выживает.