`limbic resonance station

НЕ ВИДЕЛ.

Я ничего не видел.

Ни Вильнюс, ни Бирмингем, ни Юпитер.
Ни полюс, ни монастырь. Ни окоп, ни парус.

Я ничего не видел.
Я был простым.

Мир состоял из пустоты и пауз.
Мир состоял из пауз и пустоты.

Я ничего не видел. В моём портфеле
Бэкон, Булгаков, Тоинби, Фукуяма.
Я не был в Турине, в Кракове
и в Марселе,
амфибрахий не отличал

от ямба,

не жил, не плакал, не сочинял.
Не хотел быть шофёром и космонавтом.
Не пил вино и остывший чай,
не ел кураги на завтрак.

Я ничего не видел. Ни проводов, ни линий.
Ни этикетки от «Шнапса» и «Кока-колы».
Не видел — как тащат железо и алюминий
мимо
начальной
школы.

Или бьют тарелки в окне напротив.
Или ругаются без причин.
Не видел взлетающий самолет и
потерянные ключи.

Я ничего не видел.

Ни Вильнюс, ни Бирмингем, ни Юпитер.
Ни залив, ни парусник, ни маяк.
Ни Велеса, ни русалок.

Зато
раз в неделю
я видел
тебя

и это меня спасало.

май, 2016.

Со временем поезда становятся всё быстрее и быстрее, а я всё недовольнее и недовольнее. Раньше едешь 11 часов до Москвы — и всему рад: раскладываешь постельное в плацкарте, пьешь чай, звеня стаканом о фирменный подстаканник, ешь вареные яйца и смотришь на леса, поля, реки и пятки соседа с боковушки. Теперь путь до Москвы занимает всего четыре часа, но я мучаюсь каждую его секунду. Всё становится каким-то гладким и скользящим: книги меня не цепляют, кино не задерживает. Я четыре часа беспокойно кручусь, вздыхаю и пытаюсь выбраться из собственнного тела. Кресло неудобное, пассажиров много, пейзажи за окном сменяются слишком быстро — толком и не уткнешься взглядом в какой-нибудь деревянный дом или очередь из машин на переезде. Только мучаешься, и мучаешься, и мучаешься.

Скорее бы уже изобрели телепортацию — там я смогу беситься, что у меня отняли экспириенс путешествия поездом.

waiting.

А я всё время чего-то жду —
то поезда, то тебя.
И каждый раз, на свою беду,
я, рьяно себя браня,
упрямо верю, что я дождусь,
чего бы в тот миг не ждал,
не сдамся времени
и дождю;

**

сменяются города,
Москву укутал густой туман —
он крыши высоток скрыл,
а в Петербурге течёт вода —
от неба и до земли,
а я всё также чего-то жду,
откладывая дела,
иные — делая на ходу;

**

уже отгорел закат,
машины фарами светят в дом,
и ветер почти что стих,
с тобой завёл бы я разговор,
чтобы случился стих,
и я завёл, но совсем не тем
он обернулся, что ж!
ведь в этом нет никаких проблем,
значит я жду ещё.

сентябрь, 2026.

exit.

кем я выйду из «Сапсана»
и затем куда пойду?
что не губит, то спасает —
убивая на ходу;
что виднеется, как выход, —
это выход запасной,

может, встретимся на «выхах»?
станешь ли моей женой?
это так, на перспективу!
чему быть — то миновать,
или как там…

ты — красива,
я умею рифмовать,

со стихов не шибко прока —
буквы тоньше, чем фальцет,
на вокзал везёт тойота,
мир вокруг теряет цвет,
мир вокруг теряет вязкость,
вертится, как карусель,
может, ты расскажешь сказку,
что про Нильса и гусей?

я хочу тебя увидеть,
потому сажусь в «Сапсан»,
не выписывайте литий —
я всё это выбрал сам;

и теперь брожу и брежу,
как прокисшее вино,
но внутри меня вся нежность
превращается в любовь.

сентябрь, 2026.

«И как так жить?», — вздыхает мужчина средних лет то ли в телефон, то ли сам в себя, когда я выезжаю на велосипеде со двора и обгоняю его.

«Действительно», — соглашаюсь я. Осень наступила уже в сентябре — будто торопилась куда-то — и вокруг стало чудовищно красиво, но чудовищно неприятно. Ветер озорничал, цепляясь за каждую косточку и прощупывая каждую мышцу, обещая оставить после себя если не простуду, то хотя бы невралгию.

Я крутила педали и размышляла, зачем я вообще выехала из дома. Руки мерзли от руля, нос — от негодования. Но это получилось само собой: я увидела солнце, взяла велосипед и вышла. В Петербурге ты не планируешь день, а подчиняешься тому, что решил город. Однажды я бежала к Неве после рабочего дня, чтобы успеть увидеть, как солнце растворяется в воде — у меня было только три минуты. Тогда это меня искреннее радовало.

Теперь я кручу педали, смотрю на небо цвета слишком разбавленной синей акварели, на плотные облака, облепляющие солнце, на красное акне на листьях деревьев, и думаю:

«И как так жить?».

О недавно прочитанном.

«Это не лечится»,
Анна Лукиянова

У меня нет ОКР, но очень многое показалось знакомым — и снова стало странно, что другие люди не идут только по закрашенному асфальт это лава, чтобы никто из близких не умер, или не закрывают дверь в квартиру по определенному алгоритму, который если кто нарушил — вышедший сосед или собственная корявость — надо перезапустить. Я начинала читать эту книгу в поезде, и сама книга тоже начиналась в поезде. И поезда эти наложились не только друг на друга, но ещё на те поезда, которые 20 лет назад шли двое суток по жаре в Краснодарский край. И там теперь была не только ты, но и Аня из книги, и ваша общая сосредоточенность, чтобы что-то не пошло не так, ведь всё очень хрупко.

«Южный ветер»,
Дарья Благова

«Южный ветер» я читала где-то месяц — по пути в офис, рекомендую возиться с книгой также долго, чтобы забыть начало, а потом как следует удивиться к концу. Это роман про девушку Сашу и психбольницу из её родного города, куда она приезжает, чтобы вести журналистский кружок в обмен на лечение для своего брата Жени. Книга грустная и тревожная, в ней много неприятных вещей и неприятных людей, а развязка выглядит отвратительно реально.

«Ночь между июлем и августом»,
Дарья Золотова

Сборник разношёрстных рассказов. Тут и японский офисный работник встречает Обон, но не так как ожидалось, и предательство и убийство происходят, и последший вечер перед эмиграцией в Казахстан случается. Я вообще рассказы читаю редко — мне если вовлекаться во что-то, то обязательно монументальное и значительное, а рассказ это когда ты зашёл, а уже выходить пора. Но тут вышло приятно.

Emlkmű.

Я тут стою. Где тут — пока не знаю.
Есть рядом «Яндекс Маркет» и «КБ»
Слышны гудки: наверное, с вокзала;
асфальт как будто бы с «Париж — Рубэ».
Мне ничего не нужно между прочим.
Я тут стою. Разглядываю сквер.
Без мам и пап, кредитов и рассрочек
я привести себя сюда сумел.
Теперь стою. Припухший и притихший
от зноя и дождя, всего со всем.

Вдруг шум машин становится чуть слышен,
и после исчезает насовсем —
а в уши прорывается оркестр
с симфонией, не выученной мной.
Становится тревожно, гулко, тесно,
как посреди невзгоды бытовой,
как посреди непрожитой печали,
как посреди удушливой тоски.

Я тут стою — ссутулившись плечами,
разглядывая винный магазин,
а мимо пробираются трамваи,
и солнце отражается в Неве.
Я тут стою. Меня никто не знает.
Я спрятался в своей же голове.
Но слышится гудок — уже с завода?
того же, где ДК и виадук.

Я тут стою в любое время года.
Вокруг меня сомкнулся Петербург.

сентябрь, 2026.

Наступил сентябрь, и всё стало каким-то тягучим — как нуга из батончика «Натс», который ты спешно жевал рядом с ларьком на станции «Дикая» после похода по грибы. Тягучее ожидание трамвая на остановке, тягучая поездка через пробки из десятков машин, вставших поперек рельс и парализовавших движение, ведь их водители отрицают тягучесть жизни в сентябре и всё стремятся успеть, догнать, проскочить. Тягучее ожидание отправки рабочей маршрутки, пока в неё набиваются коллеги с жёлтыми пропусками, а водитель курит и что-то тягуче обсуждает другими водителями. Тягучий путь до офиса, где ты сидишь, уткнувшись в окно, и смотришь, как зелёный поглощается оранжевым — очень медленно, очень тягуче.

А август таким не был: я с трудом заметила, как он прошёл. Казалось, только вчера бродила по Москве вечерами, а дни сменяли друг друга, чуть ли не толкаясь. Так бывает, когда хочется где-то задержаться: на улице Чаянова после завтрака, на скамейке перед офисом на обеде, рядом с «Дизом», прячась вечером от летнего дождя под деревьями. Но всё скоротечно и быстро становится вчерашним днём.

Тягучий ли сентябрь в Москве? Или Москва вопреки обзывательствам не тянется, а всегда бежит и спешит. Но там тоже уже дожди и оранжевые пятна расползаются по траве. Страшно поехать туда и увидеть, что мир тянется теперь и там — и так будет до следующего лета. Вот выйду я из офиса опять — а там уже не розовый закат за строящимися небоскрёбами и кранами, тянущимися к ним, а темнота, что кроссовки не разглядишь. Вот встану я утром, чтобы пойти на завтрак, а там тоже темнота. И где мои кроссовки?

Не хочется завязнуть в этой нуге, закрутиться и стать гусеницей, из которой может и не явится прекрасная бабочка через семь месяцев. Хочется сбежать из Петербурга, но в то же время не хочется узнать, что этот побег лишит мечты, что где-то ещё не тягуче и можно выбрать «Баунти», который откусил и ничего к губе не прилипло, не растянулось. Только райское наслаждение.

moscow calling.

я бы шёл, от ветра ёжась,
к ближней станции метро,
и в руке вертел тревожно
карабина бугорок,
я б смотрел на твои ноги,
не решаясь подойти,
я б справлялся с комом в горле,
я б придумывал мотив.

***

пять минут до Белорусской —
не умру ль сегодня чмом?
что сильнее — это чувство,
что искрится под ребром,
или доводы рассудка
о бесплотности мечты,
к шее липнет ворот куртки,
я иду, куда и ты,
ты мне нравишься пи**ец как —
но об этом не сказать,
мир вокруг хрустит, как ветка,
мир грохочет, как гроза,

видела ли ты сегодня,
как ловил твой каждый жест,
прячась за стаканом колы,
свой скрывая интерес,
а теперь от ветра ёжась,
к ближней станции метро,
я иду, тревоги множа,
распуская каждый шов,
три минуты — бесконечность —
скоро явится вокзал —
я боюсь не только встречи,
а себя в твоих глазах.

***

вечер тёплый — на Тверскую,
на Садовое кольцо
повернул и городскую
пыль накинул на лицо,
ни о чем не беспокоясь,
расцветая и искрясь,
я пишу голосовое
о случившемся сейчас,
о неважном, бестолковом,
взволновавшем, но простом,

между нами было слово —
мне достаточно на том.

сентябрь, 2026.

ГУГЛДОК.

Трамвай идёт в трамвайное депо —
или ходить умеют только судна?
Я пялюсь на открытый гуглдок,
где буквы рассыпаются как пудра —

теряя смысл — а важные слова
вновь остаются сказанными в небо,
в трамвайное депо идёт трамвай,
я пялюсь в гуглдоки до обеда,

потом встаю и кофе долго пью,
смотрю уже в окно, в окне — невнятно,
как будто натянули простыню,
чтоб город навсегда от солнца спрятать,

трамвай идёт — куда идёт трамвай?
Обуховский завод в окне белеет,
вода питает треснувший асфальт
и утекает вниз на невский берег,

а я всё также пялюсь в гуглдок —
слова в нём расползаются как пятна,
трамвай идёт в трамвайное депо,
я ёжусь от того, как неприятно,
справляться с подступившей тошнотой,
возникшей из-за временной печали,
что ты не прочитаешь гуглдок
и не узнаешь, что он означает,
а я останусь просто NPC
в твоей судьбе — невзрачен каждый пиксель,

закрою комп и вызову такси,
чтоб убежать куда-нибудь от мыслей,
которые не вместит гуглдок —
они распространились, как простуда.

Трамвай идёт в трамвайное депо —
или ходить умеют только судна?

апрель, 2026.

не к А.Я.

А я хотел бы стать таким, как ты —
обычным, неприметным… и спокойным.
Чтоб никакой ненужной суеты
и никакой тоски, скребущей в горле,
чтоб ни любви — с разбега и в обрыв,
чтоб ни весны —
от Финского озябшей,

чтоб никакой бы не было любви,
чтоб горче не было и не было бы слаще,
чтоб не было прекрасней и светлей,
чтоб не было темней и безразличней,
чтоб я не думал больше бы о ней —
и был нормальным, правильным,
обычным.

Я злюсь теперь всё время на себя,
мне хочется крошить себя и резать,
и я не понимаю, кто же я —
как справиться с боязнью и болезнью,
ведь я хотел бы стать таким, как ты —
не ищущим побега или шторма,
предметом совершенной пустоты
и образцовой нотой из валторны,
что правильно и весело звучит —
и всем с ней тоже весело и верно,
её мотив так не слезоточив —
не стоит ни ножа, ни револьвера.

Теперь мне остается ничего —
скулить на кухне в форточку ночную,
в окне лица пугаясь своего,
что стянуто печалью подчистую,
размыто, словно талая вода,
я узнаю себя уже едва ли —
кто я, зачем я и куда,
к чему слова, омытые в печали,
к чему слова, омытые в любви,
чтоб от любви навечно отказаться.
Я так хотел бы стать таким, как ты —
с начала, может, нового абзаца,
я так устал — с разбега и в обрыв,
я так устал от страсти и вины,

я больше не хочу ее любить —
я больше так хочу ее любить.

апрель, 2026.

K.W.

Мне кажется,
с тобой приятно спится,
и я б, наверно, выспался
отлично —

я думаю об этом в электричке,
рассматривая поручни
и лица,
волнуясь за цветастые пакеты,
зажатые
среди голеностопов,
я слушаю, как бряцают монеты,
сбежавшие
из вычетов налогов,

мне кажется,
с тобой молчать приятно,
и я б смолчал о многом
и немногом —

я думаю об этом за тетрадью,
куда свои фиксирую тревоги,
11:15 — из-за кофе,
12:45 — из-за работы,

я не боюсь природной катастрофы,
как и
катастрофической природы,
я всматриваюсь в розовые тучи,
плывущие с утра
над «Лондон Моллом»,
я знаю, отчего б мне стало лучше —
мне стало б лучше,
если б я с тобою
проснулся, в забытье пробыв
двенадцать
часов — и сверху где-то пять минуток,
не важно, что вокруг —
отель, палаццо,
мы в Альбукерке или в Петербурге,

мне кажется,
с тобой приятно спится,
и я б, наверно, выспался
отлично —

я думаю об этом в электричке,
склонившись
над закрашенной страницей,
где каждый сантиметр
измазан чёрным,
не разобрать ни линии, ни слова,
я чувствую печаль
и сухость в горле,
мне не сбежать из этого вагона —

но думаю об этом между делом —
с платформ, с мостов, с причалов
и с балконов,
я засыпать с тобою
так хотел бы,
мне б было так приятно

и спокойно.

январь, 2026.

POZELUJEW MOST.

Я люблю тебя — так просто
написать об этом здесь —
в гугл-доке, а не простынь
уложить в шесть смс,
не нужна тебе ведь эта
информация совсем,
я укрыл в себе поэта —
вместе с сотнями лексем
(в моем сердце, как в ночлежке,
некомфортно, но тепло)
небо, полное черешни,
пачкает моё пальто,
всё становится прекрасным —
словно площадь или кровь,
я иду пешком с Парнаса,
чтоб забыть объект стихов;

в декабре не будет снега,
только горечь и тоска,
я люблю тебя, с разбега
с Поцелуева моста
прыгаю я в грязь и льдины —
невесомые, как шёлк,
нежная рука ундины
вытирает слёзы с щёк,
но озябнув, просыпаюсь
я в своей квартире, здесь —
под окном гудит икарус,
в телефоне — смс
неотправленные впрочем —
и увядшие к утру,
ты мне снилась этой ночью,
к Поцелуеву мосту
выбегаю.

Никого нет —
ни бродяги, ни мента,
поднимается к фронтонам
пар слоями ото льда,
неужели перепутал?
Всё смешалось — явь и сон,
вдалеке цветы салюта
обращаются грозой,
если завтра будет буря,
я готов принять удар,
не дождавшись поцелуя
с Поцелуева моста.

декабрь, 2025.

НОКТЮРН 2.0.
или мысли по время
мойки велосипеда

Я сразу смазал цепь и втулки,
плеснувши масло из стакана,
мелодия врастала звуком
в стальной скелет ригидной рамы.
По вилке бирюзовой рыбы
катилась чёрная слеза.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на спицах своего фикса́?

декабрь, 2025.