Еще одна мысль, возникшая в связи с определением по делу Дорофеева.
В определении верх.суда есть такая мысль. Если представитель стороны ведет себя недобросовестно, то суд может заставить сторону заменить представителя.
Я не согласен с этим. Выбор представителя это проявление воли лица. Поскольку эта воля априори свободна, то понуждать к чему-то лицо можно только если закон это прямо позволяет (ср. с тем большим спором, который идет вокруг вопроса о понуждении к исполнению обязательства в натуре).
Но такой нормы в АПК нет. То есть, у суда - как органа публичной власти - такого полномочия нет. Суд может возлагать расходы, штрафовать за неуважение к суду, перераспределять бремя доказывания, не принимать документы и доказательства, поданные с процедурными нарушениями. Но не обязать сторону заменить одного юриста на другого.
И здесь мы сталкиваемся с одним очень любопытным наблюдением за природой судебной власти и различным её пониманием на Континенте и в мире общего права.
Континентальный процесс исходит из того, что суд может только то, что разрешил закон. А у судей в общем праве не так, доктрина подразумеваемых полномочий, присущих суду (inherent jurisdiction), фактически приводит к мысли, что у суда есть любые полномочия, даже не предусмотренные законом, для того, чтобы достигать целей правосудия.
Я даже как-то слышал один раз от барристера, что «английский суд может все, что не запрещено», хотя он сразу оговорился, что это упрощение.
С другой стороны, континентальное «суд может только то, что ему разрешено» это такое же упрощение. Есть фундаментальный принцип - запрет отказа в правосудии. И в рамках него за судами признается широкая компетенция по такому управлению процессом, чтобы этот принцип не был нарушен.
К чему ближе решение верх.суда? К континентальной системе или всё-таки к общему праву?
Кажется, что такая степень правовой «раскрепощенности», которая была продемонстрирована в деле Дорофеева, скорее больше похожа на общее право. Хотя я не могу помыслить себе, чтобы английский или американский судья предписал стороне сменить юриста. Запретить юристу-нарушителю практиковать в суде - запросто, и тогда сторона действительно будет вынуждена поменять представителя. Но это связано в первую очередь с организацией юридической профессии и доступа к юридической практике. В этом случае запрет практики это дисциплинарная санкция.
Но предписать стороне нанять другого юриста вместо изначально избранного - это чересчур даже для общего права.
И теперь финальный (риторический, видимо) вопрос: а наше общество (и юридическое сообщество) действительно сейчас настолько доверяет судейскому корпусу, чтобы принять такую «правовую раскрепощенность»?
В определении верх.суда есть такая мысль. Если представитель стороны ведет себя недобросовестно, то суд может заставить сторону заменить представителя.
Я не согласен с этим. Выбор представителя это проявление воли лица. Поскольку эта воля априори свободна, то понуждать к чему-то лицо можно только если закон это прямо позволяет (ср. с тем большим спором, который идет вокруг вопроса о понуждении к исполнению обязательства в натуре).
Но такой нормы в АПК нет. То есть, у суда - как органа публичной власти - такого полномочия нет. Суд может возлагать расходы, штрафовать за неуважение к суду, перераспределять бремя доказывания, не принимать документы и доказательства, поданные с процедурными нарушениями. Но не обязать сторону заменить одного юриста на другого.
И здесь мы сталкиваемся с одним очень любопытным наблюдением за природой судебной власти и различным её пониманием на Континенте и в мире общего права.
Континентальный процесс исходит из того, что суд может только то, что разрешил закон. А у судей в общем праве не так, доктрина подразумеваемых полномочий, присущих суду (inherent jurisdiction), фактически приводит к мысли, что у суда есть любые полномочия, даже не предусмотренные законом, для того, чтобы достигать целей правосудия.
Я даже как-то слышал один раз от барристера, что «английский суд может все, что не запрещено», хотя он сразу оговорился, что это упрощение.
С другой стороны, континентальное «суд может только то, что ему разрешено» это такое же упрощение. Есть фундаментальный принцип - запрет отказа в правосудии. И в рамках него за судами признается широкая компетенция по такому управлению процессом, чтобы этот принцип не был нарушен.
К чему ближе решение верх.суда? К континентальной системе или всё-таки к общему праву?
Кажется, что такая степень правовой «раскрепощенности», которая была продемонстрирована в деле Дорофеева, скорее больше похожа на общее право. Хотя я не могу помыслить себе, чтобы английский или американский судья предписал стороне сменить юриста. Запретить юристу-нарушителю практиковать в суде - запросто, и тогда сторона действительно будет вынуждена поменять представителя. Но это связано в первую очередь с организацией юридической профессии и доступа к юридической практике. В этом случае запрет практики это дисциплинарная санкция.
Но предписать стороне нанять другого юриста вместо изначально избранного - это чересчур даже для общего права.
И теперь финальный (риторический, видимо) вопрос: а наше общество (и юридическое сообщество) действительно сейчас настолько доверяет судейскому корпусу, чтобы принять такую «правовую раскрепощенность»?