Любимовка

«Знаете, когда я говорю эту фразу — “у меня брат” — я всегда делаю какую-то паузу после. Не знаю почему.

Наверное, потому что в эту секунду в голове проносится вся наша история. Все двадцать пять лет. А как это сказать коротко? Брат. Одно слово — и вроде всё понятно, а вроде и ничего не понятно».

«Знаете, что самое странное в гостиницах? Даже не запах, не одинаковые картины на стенах и не эти маленькие кусочки мыла в ванной. А то, что в номере нет ничего твоего. Ничего. Ты как будто пустой. Как будто тебя нет.

И вот я лежала на кровати, которая не моя, смотрела в потолок, который не мой, и думала — что делать? Куда идти? Что я вообще знаю о своем брате?»

я спускаюсь на две ступеньки вниз, в узкий проход, сквозь марево сигаретного дыма, мимо курящих на входе, в маленький липкий бар, как будто весь пропитанный сомнительным алкоголем местных производителей. сажусь на первый попавшийся стул у барной стойки, что-то заказываю, впрочем, какая разница что, главное, чтобы появилось настроение. сегодня здесь будет большая игра, играют за кубок, слэма, поэтическая история, как будто что-то из серебрянного века. приходят поэты, галдят словно стайка птиц, все странные, разные, но прикольные. один такой высокий с острым лицом, словно его пикассо рисовал, какие-то поломанные линии - раздробленное зеркало неудачно склеили. на нем шарфик через плечо на одну сторону, он словно из американских фильмов про поэтов, так тащится от себя, точно нарцисс. выходит на сцену, читает какое-то стихотворение, что-то про к/б и босха, пару раз сбился.

- Вот зачем он к К&Б Босха приплел? Показать, какой он типа интеллектуал? Почему никто не воспевает Хуго Ван дер Гуса или Рогира Ван дер Вейдена, например?
Бармен за стойкой лыбится:
- Может потому что про них никто не знает?
Я возмущенно делаю глоток
- А зря!

САША. Вот знаете, у меня тоже же отец был. Было мне лет восемь. Ну, как бы, я не помню, сколько, где-то лет семь даже может. А он в деревне жил. А я вот подумал: папа, папочка, думаю – нужно пойти к нему. А там ночь. Ни машин, ничего как бы нет. Не ездит. Там дорога, лес, ночь, холод ужасный, вот сильный прямо холод, я чуть не умер от него. И волки воют. Не собаки, а как бы настоящие волки. А я иду к нему, там грязь такая, не асфальт как бы, а грязь, ноги в грязь проваливаются, мне так холодно, есть так как бы хочется, и волки воют, и страшно. Я иду, и в голове у себя прокручиваю, как приду к нему, лягу на кровать, он меня накормит. И я как бы вот дохожу до него уже под утро, он открывает, я кидаюсь как бы в него, обнимаю, а он мне говорит: Саш, а ты зачем пришёл? А я ему рассказываю, как я долго, ну, шёл, а он мне говорит вот так: а зачем? И я пошёл обратно.
 
Молчат.
 
ПАРЕНЬ В БЕЛОЙ КУРТКЕ. Мой бы так же сказал.
 
ПАРЕНЬ В КРАСНОЙ КУРТКЕ. В нашей стране у всех с батями напряг.

«Пересаживаюсь на серой конечке. Удобно — можно сесть. Сажусь, но вагоны ещё старые, еду не в комфорте. Душно, от мужиков несёт потом. Газетку „Метро“ зачем-то взяла. Знаю же, что читать не буду, а каждый раз у бабули милой со „спасибо“ хватаю. Сижу тереблю газетку. Нервничаю, наверно. Только пальцы замарала!

И мне ж вообще не до чтения. Час ехать — надо бы подготовиться.»

«Выхожу на Преображенке. 08:25. Идти минут 15 быстрым шагом, а мне прям быстрым шагом идти не очень. Живот тянет, не дай Бог месячные начнутся! И ногу трёт так по-дебильному в новых мокасинах: не где-то сбоку или сверху, а снизу, где стелька потная. Противно.

Надо было срочно выдохнуть. А как? Я не курю. Что делать?»