Лектор САПа Алексей Конаков продолжает свои исследования советского «невероятного»:
Здесь стоит обратить внимание на еще один важный момент: на то, как поменялось восприятие науки в общественном сознании. Мне очень не нравится, как воспринимают науку сейчас. Она превратилась в набор догм, когда любое слово ученого или просветителя считается истиной в последней инстанции. Такое восприятие науки вполне естественно для современного обывателя — городского буржуа в условиях позднего капитализма: ничто не надежно, на дворе перманентные кризисы и катаклизмы, и в таких условиях именно наука кажется островком стабильности. Скорость света — 299 792 458 м/с, и никак иначе, а если кто-то поставит под сомнение эти цифры, то, скорее всего, подвергнется обструкции: «Как ты смеешь выбивать у нас из-под ног единственную оставшуюся опору?». Однако изначально наука учила человека относиться к миру пытливо, и советские люди воспринимали ее именно в этом ключе. Для них Вселенная была не набором научных догм, но многообещающей загадкой: казалось, что в любой момент может выясниться нечто совершенно новое, небывалое, неожиданное.
Хороший пример дают воспоминания академика Юрия Кобзарева, основоположника советской радиолокации, в которых он описывает встречу с Нинель Кулагиной, девушкой из Ленинграда, владевшей искусством телекинеза. После того как Кулагина продемонстрировала ему свои способности, Кобзарев позвонил товарищу и сказал: «Наверное, она меняет метрики пространства-времени». То есть выдающийся ученый, наблюдая телекинез, не думает о фокусах вроде спрятанных под ногтями магнитов, но уверен, что «феномен Кулагиной» можно объяснить научным путем. Наука для него пластична и открыта к ревизии. Наши современники, как мне кажется, такой открытости к миру лишены.
Здесь стоит обратить внимание на еще один важный момент: на то, как поменялось восприятие науки в общественном сознании. Мне очень не нравится, как воспринимают науку сейчас. Она превратилась в набор догм, когда любое слово ученого или просветителя считается истиной в последней инстанции. Такое восприятие науки вполне естественно для современного обывателя — городского буржуа в условиях позднего капитализма: ничто не надежно, на дворе перманентные кризисы и катаклизмы, и в таких условиях именно наука кажется островком стабильности. Скорость света — 299 792 458 м/с, и никак иначе, а если кто-то поставит под сомнение эти цифры, то, скорее всего, подвергнется обструкции: «Как ты смеешь выбивать у нас из-под ног единственную оставшуюся опору?». Однако изначально наука учила человека относиться к миру пытливо, и советские люди воспринимали ее именно в этом ключе. Для них Вселенная была не набором научных догм, но многообещающей загадкой: казалось, что в любой момент может выясниться нечто совершенно новое, небывалое, неожиданное.
Хороший пример дают воспоминания академика Юрия Кобзарева, основоположника советской радиолокации, в которых он описывает встречу с Нинель Кулагиной, девушкой из Ленинграда, владевшей искусством телекинеза. После того как Кулагина продемонстрировала ему свои способности, Кобзарев позвонил товарищу и сказал: «Наверное, она меняет метрики пространства-времени». То есть выдающийся ученый, наблюдая телекинез, не думает о фокусах вроде спрятанных под ногтями магнитов, но уверен, что «феномен Кулагиной» можно объяснить научным путем. Наука для него пластична и открыта к ревизии. Наши современники, как мне кажется, такой открытости к миру лишены.