Почти три года съемки и без малого четыре месяца ежедневного (иногда круглосуточного) монтажа и работы со звуком, цветом, титрами, которая была совмещена с не прекращающейся съемкой новых сцен — закончились.
Я писал это уже несколько раз: кажется, сегодня закончил свой фильм. Нет, сегодня точно закончил. А нет, подождите, вот сейчас.
Сначала я делал его к конкретному дедлайну, совсем другим и про другое. Он не так назывался и не так был устроен.
Точнее, начинал я сначала именно его. Первый раз — еще в том году, когда мне пришло в голову название. Потом — весной этого года, когда появился план с его первым публичным показом.
И каждый раз я не справлялся с тяжестью этого фильма. С тем уровнем откровенности и бесстрашия, который он от меня требовал. С тем ощущением тщетности всех моих усилий — с мыслями, что такой я, такой мой фильм — никому не нужен.
Поэтому когда я все-таки начал делать этот фильм, я сначала как будто делал вовсе не его. А какую-то шутку, иронию. И над собственным замыслом, и над жизнью вокруг. Это был спасительный выверт психики, чтобы снять на время с себя ответственность.
Но чем дольше я складывал одни эпизоды с другими, тем явнее проступал на экране монитора ТОТ САМЫЙ, изначальный замысел.
Сначала я успокоился и отпустил ситуацию. Потом словил панику. Потом эти сюжеты менялись местами, как в игре в салочки. Снова и снова. День за днем.
Первые мысли о центральном образе фильма появились так давно, что сложно вспомнить, какой конкретно это был год. То ли 2009, то ли 2010, но не в августе, когда Москву накрыл смог от пожара. А 12 июня — это совершенно точно — в День России. Тогда я вышел из квартиры, которую снимали родители в трехэтажном доме, построенном пленными немцами после еще той войны по адресу Упорный переулок 30/8, и увидел мигранта в ярко-оранжевой жилетке — из тех, что жили в нашем подвале, как они живут в подвалах во всех остальных домах в Москве, — который, поднявшись на стремянку, устанавливал триколор во флагшток на стене. Что-то в этом образе прострелило меня навсегда.
Закончил я снимать (или сниматься?) фильм две недели назад, 18 июня этого года, когда камера наружного наблюдения на фасаде домика, который мы, как нам тогда казалось, сняли на все лето, зафиксировала, как мы, озираясь, собираем и выносим в машину вещи, ребенка и себя после сбития беспилотника над соседней улицей.
Впереди все еще достаточно работы: перевести, сделать титры, послать по фестивалям, выгнать и проверить копию.
Но фильм — готов.
И его уже не выдернешь из этого мира. Как не удалить из моей головы все те взрывы, сирены, гул, треск, свист, детское гуление, пение птиц, грохот стройки и прочие шепоты и крики, из которых он состоит.
Я писал это уже несколько раз: кажется, сегодня закончил свой фильм. Нет, сегодня точно закончил. А нет, подождите, вот сейчас.
Сначала я делал его к конкретному дедлайну, совсем другим и про другое. Он не так назывался и не так был устроен.
Точнее, начинал я сначала именно его. Первый раз — еще в том году, когда мне пришло в голову название. Потом — весной этого года, когда появился план с его первым публичным показом.
И каждый раз я не справлялся с тяжестью этого фильма. С тем уровнем откровенности и бесстрашия, который он от меня требовал. С тем ощущением тщетности всех моих усилий — с мыслями, что такой я, такой мой фильм — никому не нужен.
Поэтому когда я все-таки начал делать этот фильм, я сначала как будто делал вовсе не его. А какую-то шутку, иронию. И над собственным замыслом, и над жизнью вокруг. Это был спасительный выверт психики, чтобы снять на время с себя ответственность.
Но чем дольше я складывал одни эпизоды с другими, тем явнее проступал на экране монитора ТОТ САМЫЙ, изначальный замысел.
Сначала я успокоился и отпустил ситуацию. Потом словил панику. Потом эти сюжеты менялись местами, как в игре в салочки. Снова и снова. День за днем.
Первые мысли о центральном образе фильма появились так давно, что сложно вспомнить, какой конкретно это был год. То ли 2009, то ли 2010, но не в августе, когда Москву накрыл смог от пожара. А 12 июня — это совершенно точно — в День России. Тогда я вышел из квартиры, которую снимали родители в трехэтажном доме, построенном пленными немцами после еще той войны по адресу Упорный переулок 30/8, и увидел мигранта в ярко-оранжевой жилетке — из тех, что жили в нашем подвале, как они живут в подвалах во всех остальных домах в Москве, — который, поднявшись на стремянку, устанавливал триколор во флагшток на стене. Что-то в этом образе прострелило меня навсегда.
Закончил я снимать (или сниматься?) фильм две недели назад, 18 июня этого года, когда камера наружного наблюдения на фасаде домика, который мы, как нам тогда казалось, сняли на все лето, зафиксировала, как мы, озираясь, собираем и выносим в машину вещи, ребенка и себя после сбития беспилотника над соседней улицей.
Впереди все еще достаточно работы: перевести, сделать титры, послать по фестивалям, выгнать и проверить копию.
Но фильм — готов.
И его уже не выдернешь из этого мира. Как не удалить из моей головы все те взрывы, сирены, гул, треск, свист, детское гуление, пение птиц, грохот стройки и прочие шепоты и крики, из которых он состоит.