Марта Кетро
Помню, когда только собиралась переезжать в Тель-Авив, много разговаривала с Марианной, которая жила в Израиле с четырнадцати лет, и меня ужасно смешило, что она могла сказать, например, «когда мы выходили из Египта…». И звучало так, будто она лично оттуда выходила.
Я была уверена, что такие штуки невозможно разделять, когда ты не еврей, но со временем оказалось, что если прожить здесь достаточно долго, то можно обойтись без кpoви, по крайней мере, без своей.
Потому что я весь вечер пытаюсь найти этому дню какое-то другое название, но получается всё время «день, когда нас yбивaли». Господи, я-то тут причём.
Честное слово, если бы можно было не присоединяться, я бы обошлась. Но Тель-Авив такой город, что живёт общим дыханием, тут привыкаешь замирать и двигаться в едином ритме. Йом Кипур каждый раз обнуляет цикл и запускает новый, и все вместе мы катимся и в веселье, и в печали, дышим ветром, цветами, песком, морем, и колесо это крутится годами, а потом смотришь — да ведь оно и до меня было. С тех пор, как мы выходили из Египта.
И всё-таки я не сомневалась, что для меня нет никакого «мы», я просто катаюсь на этой карусели за приличные деньги. А потом случилось это всё, и оказалось, что yбивaют здесь тоже всех и сразу. Убивaли, но не yбили, как и раньше бывало. Кpoвь ушла в землю, но не проросла цветами и виноградной лозой, как было бы прилично в христианском мире.
Нет, бесконечным огнём и яростью она проросла, бесконечной болью.
И, да, мы всё время об этом помним, разговаривая с кем-то снаружи.
— Как дела, — спрашивает братик, — как ты там живёшь?
— Так нормально, когда не война. Вот у нас иранская была весной, я тогда сильно устала.
— Да я не про политику спрашиваю, сама-то как?
— Да какая же это политика, когда тебе на башку ракеты сыплются. Это мои дела и есть.
…
Потом говорим про книжки, что не пишется мне после седьмого октября, и его милая весёлая жена спрашивает — а что тогда было?
И я начинаю очень спокойно, немного механически: ну, понимаешь, тысяча двести за одно утро, 251 заложник, и ролики все эти, мы девочек видели в кpoви.
— А мы не знали.
— То есть вы думали, что израильтяне просто взяли начали разносить Газу в пыль.
— Ну да.
На самом деле они, конечно, слышали эти новости, но давным давно забыли. У нас плохой пиар. Да и вообще, в Турции в тот год землетрясение было, пятьдесят тысяч человек. Кто их помнит снаружи.
И про нас некому помнить, кроме нас самих.
У нас теперь общий код, 071023, мы всегда будем узнавать друг другу.
Вот недавно в нашем писательском клубе обсуждали текст, у персонажа были сломаны рёбра, герой видит бугры под кожей, и ему жутко от этой неправильности тела.
— Очень точно, — говорю я, — точнейший маркер ужаса, когда ты видишь человеческое тело, самую привычную вещь на свете, и в нём что-то неправильно, под неестественным углом… Просто лежит тело, но его ноги так вывернуты, что ты понимаешь, оно уже не может быть живым. Не должно. Лучше бы не было…
Кажется, я успеваю проглотить последнюю фразу, но единственный в группе израильтянин кивает мне.
Я очень стараюсь не транслировать этот ад невинным людям, но не всегда могу за ним уследить.
На днях решила посмотреть старый фильм про Пину Бауш, там в начале сцена усыпана землёй, женщины танцуют, потом бегут, падают, снова бегут, лица искажены, одна выхватывает красную шаль, алый шелк стелется по земле. Выключаю фильм про Пину Бауш.
Вы ведь тоже это видите? И ноги, и шаль, и лица?
Я бы забыла, но пока нет такой возможности.
За окном Тель-Авив, и ничего, кроме шума машин — ни музыки, ни воплей, ни смеха. Нужно всё-таки сделать этот день нерабочим. Трудный день, плохой.
Помню, когда только собиралась переезжать в Тель-Авив, много разговаривала с Марианной, которая жила в Израиле с четырнадцати лет, и меня ужасно смешило, что она могла сказать, например, «когда мы выходили из Египта…». И звучало так, будто она лично оттуда выходила.
Я была уверена, что такие штуки невозможно разделять, когда ты не еврей, но со временем оказалось, что если прожить здесь достаточно долго, то можно обойтись без кpoви, по крайней мере, без своей.
Потому что я весь вечер пытаюсь найти этому дню какое-то другое название, но получается всё время «день, когда нас yбивaли». Господи, я-то тут причём.
Честное слово, если бы можно было не присоединяться, я бы обошлась. Но Тель-Авив такой город, что живёт общим дыханием, тут привыкаешь замирать и двигаться в едином ритме. Йом Кипур каждый раз обнуляет цикл и запускает новый, и все вместе мы катимся и в веселье, и в печали, дышим ветром, цветами, песком, морем, и колесо это крутится годами, а потом смотришь — да ведь оно и до меня было. С тех пор, как мы выходили из Египта.
И всё-таки я не сомневалась, что для меня нет никакого «мы», я просто катаюсь на этой карусели за приличные деньги. А потом случилось это всё, и оказалось, что yбивaют здесь тоже всех и сразу. Убивaли, но не yбили, как и раньше бывало. Кpoвь ушла в землю, но не проросла цветами и виноградной лозой, как было бы прилично в христианском мире.
Нет, бесконечным огнём и яростью она проросла, бесконечной болью.
И, да, мы всё время об этом помним, разговаривая с кем-то снаружи.
— Как дела, — спрашивает братик, — как ты там живёшь?
— Так нормально, когда не война. Вот у нас иранская была весной, я тогда сильно устала.
— Да я не про политику спрашиваю, сама-то как?
— Да какая же это политика, когда тебе на башку ракеты сыплются. Это мои дела и есть.
…
Потом говорим про книжки, что не пишется мне после седьмого октября, и его милая весёлая жена спрашивает — а что тогда было?
И я начинаю очень спокойно, немного механически: ну, понимаешь, тысяча двести за одно утро, 251 заложник, и ролики все эти, мы девочек видели в кpoви.
— А мы не знали.
— То есть вы думали, что израильтяне просто взяли начали разносить Газу в пыль.
— Ну да.
На самом деле они, конечно, слышали эти новости, но давным давно забыли. У нас плохой пиар. Да и вообще, в Турции в тот год землетрясение было, пятьдесят тысяч человек. Кто их помнит снаружи.
И про нас некому помнить, кроме нас самих.
У нас теперь общий код, 071023, мы всегда будем узнавать друг другу.
Вот недавно в нашем писательском клубе обсуждали текст, у персонажа были сломаны рёбра, герой видит бугры под кожей, и ему жутко от этой неправильности тела.
— Очень точно, — говорю я, — точнейший маркер ужаса, когда ты видишь человеческое тело, самую привычную вещь на свете, и в нём что-то неправильно, под неестественным углом… Просто лежит тело, но его ноги так вывернуты, что ты понимаешь, оно уже не может быть живым. Не должно. Лучше бы не было…
Кажется, я успеваю проглотить последнюю фразу, но единственный в группе израильтянин кивает мне.
Я очень стараюсь не транслировать этот ад невинным людям, но не всегда могу за ним уследить.
На днях решила посмотреть старый фильм про Пину Бауш, там в начале сцена усыпана землёй, женщины танцуют, потом бегут, падают, снова бегут, лица искажены, одна выхватывает красную шаль, алый шелк стелется по земле. Выключаю фильм про Пину Бауш.
Вы ведь тоже это видите? И ноги, и шаль, и лица?
Я бы забыла, но пока нет такой возможности.
За окном Тель-Авив, и ничего, кроме шума машин — ни музыки, ни воплей, ни смеха. Нужно всё-таки сделать этот день нерабочим. Трудный день, плохой.