Метажурнал

Этот текст Александра Скидана привлек мое внимание тем, что в нем есть то сочетание, которое кажется мне редким и желанным: немногословности и энергичности, причем так, что энергия не нагнетается обилием элементов, но происходит как бы из самой структуры, из способа организации элементов.

В данном случае перед нами своего рода центон второго порядка или центон в квадрате. (Центон – составление рекомбинацией из элементов текста, как правило канонического, другого текста, с существенным изменением смысла. Самый знаменитый центон античности - центон Пробы, 4 век н.э., в котором поэт собирает первые главы книги Бытия из фрагментов Вергилия).

Однако в тексте А. Скидана материалом для центона выступает не сам поэтический текст, а паратекст к нему, а именно статья М. Л. Гаспарова «Овидий в изгнании» из его книги «О поэтах».

Овидия-изгнанника «Скорбных элегий» мы видим в дважды отраженном и преломленном свете филологического текста о поэзии, который авторским взглядом превращается в своего рода найденную поэзию. Этот прием очень плодотворно задевает и напрягает границу поэтического (эстетики) и анализа этого поэтического (филологии как науки), указывая, как мне кажется, больше на их родство, чем на пропасть между ними.

Что же касается неотъемлемого от рекомбинации сдвига в значении, то здесь смысл гипертекста (Жерар Женетт) откроется только при обращении к гипотексту.

Формат МЖ не предполагает подробного анализа, поэтому я ограничусь лишь одним замечанием.

В тексте А. Скидана инверсии подвергается сама тема изгнания. Овидий в пересказе Гаспарова говорит: «[...]во втором (ст. 59-106) - логика: "я ведь приговорен не к потоплению, а к изгнанию, я спасаюсь от смерти ради того, что хуже смерти".» 
В стихотворении А. Скидана эта строка, фрагментированная и с изъятиями, гласит обратное: «я ведь приговорен/ / к потоплению».

Отсюда внимательный читатель, если даст себе труд перечитать или прочитать Гаспарова и сквозь него Овидия (и наоборот), выведет и разовьет во всей ее простоте и сложности всю обратную аналогию: о взаимном расположении поэта-изгнанника, страны, города, и языка, и о чувстве одиночества, которое гаспаровский Овидий Скидана «[...] все смятение одиночества он сводит в одно слово "смерть", так все подробности ссыльной жизни покрываются у него двумя словами "зима" и "война" или еще короче: "лед" и "яд".»

#комментарий_Якова_Подольного

Риторически незамысловатое стихотворение Виктории Рыжовой заинтересовало меня как подрыв идеологической практики, носящей название интерпелляции. В философии Луи Альтюссера интерпелляция — это практика субъективирования человека, превращения его из биологического тела в тело социальное. Самым частым примером этого является окрик человека на улице представителем власти — полицейским, обрающимся к прохожему «эй, ты» или, в русскоязычной традиции, «молодой человек».

Рыжова совершает контржест: стихотворение обращается к представителю власти, держателю монополии на государственное насилие, полицейскому или военному. Но, вместо очерчивания его субъективности, вопрошающий старается очеловечить того, к кому он обращается. Наивность и простота вопросов, размышления о том, применил ли этот человек данную ему власть над другими телами и жизнями, в рамках стихотворения реализует коммуникацию с властью — в её непосредственности и недостижимой простоте, в неограниченном доступе к речи и времени для ответа или молчания — пристыженного, высокомерного, ожидаемого.

#комментарий_Лизы_Хереш

R.I.P. Владимир Ханан
(1945 - 2026)

ОБУХОВО

Обухово, на кладбищах твоих
Я буду ждать суда, покоя, мира.

Кресты и звезды, точно души мертвых,
Разделены дорожным полотном,
И в небе правит полукровка ворон –
Два гноя в нем текут, он сыт и пьян.

В чужих гробах лежит моя душа
И сквозь гнилые доски прорастает.
Ее глаза – кресты, березы, липы,
Простой цветок и драгоценный мрамор –
Безмолвный или с надписью короткой
На клинописном языке иврит.

Два кладбища лежат в душе моей,
Уже не разделенные дорогой.
И нет уже «направо» и «налево»,
Не существует чисел, направлений,
А только почва… Почва и судьба.

Как просто жить на свете фаталистам,
Как в самом деле просто, Боже мой!
Сойти вот так однажды с электрички
И, пристально взглянув по сторонам,
Вдруг осознать – легко и беспощадно –
Что ничего другого не осталось,
Как только ждать суда, покоя, мира,
Обухово, на кладбищах твоих.

* * *

Дом сгори,
Мать умри,
Вместо отца
Немец приди.
(Детская клятва)

Увидев его, я от страха бледнел
А потом краснел от стыда.
Возле дома, как змей, овраг зеленел,
Зеленела на дне вода.
Приходил он с лотком в левой руке —
Правой не было у него —
Предлагал на ломаном языке
Щуку, карпа, плотву, леща.

Шёл седьмой послевоенный год,
Плыл Чапаев через Урал,
Новый шлюз работал, гудел завод,
С экрана Тарзан кричал.
Не кончалась только наша война,
Каждый был из нас партизан.
Перед нами от страха дрожал Берлин
И немец-рыбник с лотком.

В заводском клубе царил Покрасс,
Пели мы про Вождя и Москву
И твёрдо знали, что если война
Начнётся — нас позовут.
Мы играли в лунки, пристенок, лапту,
Покоряли сырой овраг,
Но о немце этом с его лотком
Я не мог позабыть никак.

И вот он идёт, уже без лотка,
Одетый в чистый мундир.
Мы вчера узнали, что завтра он
Уезжает домой в Берлин.
Тогда я камень тяжёлый взял,
Клятву страшную произнёс,
И, отбросив разряженный ПэПэШа,
Гранату метнул в него.

Страшный взрыв разнёс его на куски.
Всё равно он меня поймал
И, левой рукой держа за плечо,
К маме привёл домой.
Моя мама вынесла ему хлеб,
Он, сказав «спасибо», ушёл.
Но теперь я знал — уже никогда
Не придёт он в наш двор с лотком.

#inmemoriam

Дайджест новостей поэзии

Журналы: Вышли новые номера "Дактиля" и "Знамени". Обновились "Волны". Напечатан тираж первого номера "Острова".

Выбранные публикации: Михаил Квадратов ("Знамя"), Анна Логвинова ("Новый мир"), Диана Кабдылгазина ("Дактиль"), Кузьма Коблов, Григорий Санников, Павел Завязкин ("Волны").

Книги: Олег Юрьев, Лев Оборин, Петр Мицнер в переводе Игоря Белова, Ульяна Мор, Татьяна Вольтская, Ирина Евса, научный сборник "Form and Transformation in Soviet Underground Writing", антология антифашистской поэзии.

Статьи и интервью: Артем Комаров о сборнике статей Марии Степановой. Алексей Мошков о книге Сергея Круглова. Влада Баронец о книге Дмитрия Сабирова. Интервью с Александром Жолковским. Беседа Дениса Куренова с Даниилом Да. Эссе Глеба Шульпякова о Венеции и поэзии. Станислав Секретов о "Королевской шкуре шмеля" Анны Горенко. Ольга Балла о Леониде Александровском, Людмиле Казарян и Антоне Азаренкове. Анатолий Кулагин и Леонид Дубаков о Кушнере.

Подкасты: Интервью Олега Лекманова. Подкаст Марка Липовецкого с Михаилом Павловцом. Лекция Леонида Герасимова об анархистской поэзии.

Кринж: В РФ напечатали ИИ-версию второго тома "Мертвых душ". Студенты хорового отделения консерватории Петербурга вынуждены исполнять песни на стихи Z-поэтов.

Разное: Выставка "Женщины круга ОБЭРИУ". Первые Айзенберговские чтения. Объявлен краудфандинг публикации билингвальной (на украинском и английском) антологии украинской поэзии XX века.

Дайджест поэтических мероприятий от Кирилла Хвостенко.

Умер русско-израильский поэт Владимир Ханан.

Что-то важное упустили? Напишите в комментариях.

#дайджест_новостей_поэзии@metajournal

Стратегия повествования, выбранная Дианой в тексте «Событие EP250702А»

1. выстроена через наделение субъектностью и раскрытие внутреннего мира космических объектов:

— с подчёркнутой робостью планеты Земля с её вытаращенными Lobster Eyes на орбите;

— и эмоциональным выгоранием/субдепрессивным состоянием чёрной дыры;

2. направлена в итоге на короткое признание-обращение: «здравствуй, сестра».

Смена масштабирования: от среднего к большому и назад к себе маленькой.

Science inspired поэзия, особенно вдохновлённая научными событиями, связанными с космосом, зиждется на холизме, вдохновлённом редукционизмом. Оппонируя ему и/или дополняя его.

Так, текст Дианы, нарочито взятый в рамку формального названия «Событие EP250702А», которое само по себе является кодом, легко разгадываемым через ключ, композиционно размещенный в конце текста "я листаю электронные хроники" -- метафорично изображает одиночество лирических героинь [планета—область пространства/времени—читающяя я] и способы ему сопротивляться [наблюдать—поглощать—думсёрфить]. Сопротивляться через поиск себе подобных. При этом способы могут быть апокалиптически деструктивными.

Реальные научные факты / события из жизни и обобщения, поэтическая рефлексия.

Игра с кротовыми/кроличьими норами не только продолжает эту игру научного/поэтического, привнося льюис-кэрролловский дух, но и через эту параллель с червоточинами показывает, что такие поглощения белых карликов/кроликов ведут (могут вести?) не к разрушениям, но к попаданию в новые пространства, параллельные миры, назад в будущее. К себе.

#комментарий_Саши_Иванкова

Диана Кабдылгазина

Событие EP250702А

робко в глубины космоса
всматривается Земля глазами лобстера —
орбитальными рентгеновскими телескопами
видит как чёрная дыра поглощает белого карлика
звезда вспыхивает от недоумения
от неприятия неестественной своей смерти
вытягивается в спагетти

/чёрная дыра поглощает белого карлика
может оттого что не терпит чужой слабости
я, как и ты, говорит, стара
и такая же маленькая
а погляди — могу в себе целый мир нести.../

и погружает останки звезды
за горизонт своих событий —
в непроглядную бездну раскаяния
в бесконечную воронку вины
в сверхплотный комок себя-непрощения
за смерти неосторожно близких
и доверчивых

чёрная дыра долго не умирает
может надеется найти кротовые норы
или самой исказить пространство и время
вернуть свое малодушное прошлое
где она сама и свет, и центр вращения

чёрная дыра поглотила белого карлика
чёрная нора поглотила белого кролика
я листаю электронные хроники
здравствуй, сестра

Источник: “Одиночки”. Дактиль, №84, сентябрь 2026

#выбор_Зои_Фальковой_и_Саши_Иванкова

Галина Крук

(Перевод с украинского Станислава Бельского)

* * *
 
это невозможно написать,
как не вытащить все стеклянные осколки
из пушистого прикроватного коврика в детской
слёзы, пролитые по этому дому, выйдут и отомстят
 
невозможно отложить на потом или остановить в голове
бесконечное составление списков всего, что там было,
каждое воспоминание, что заводит тебя,
как крошечную первую машинку сына,
как пушистого белого зайца дочери,
как будильник с миной замедленного действия
 
заводит тебя в не существующую больше реальность и говорит:
составляй каталог разбитой жизни, беспомощная женщина,
 
безжалостно выбрасывай предметы со следами всех четырёх стихий
огня, воды, воздуха, земли
мы – не они, мы – не они, нас так легко не разрушить
 
разбить человеку старые кассеты с записями родных голосов –
значит освободить голоса
сжечь ему книги или фото – значит оставить наедине
с его книгами и фото, дать ему бесконечное количество попыток
приблизиться к утраченному – и не мочь прикоснуться
 
вот здесь мы ещё были собой прежними, домашними людьми,
а вот здесь уже – дикие, неприручённые, обречённые выживать
в мире чужом, на руинах, полных голосов со старых кассет
между двумя несущими стенами воздуха, мы, уцелевшие,
 
мы – не они, мы не они,
наши воспоминания выйдут и отомстят
 
28.09.2026
 
------------------
 
це неможливо написати,
як не визбирати всі шкляки
із пухнастого приліжкового килимка в дитячій
сльози, пролиті за цим домом, вийдуть і помстяться
 
неможливо відкласти на потім чи спинити в голові
безкінечне складання списків усього, що там було,
кожен спогад, що заводить тебе,
як крихітну першу машинку сина,
як пухнастого білого зайця доньки,
як будильник із міною заповільненої дії
 
заводить тебе в не існуючу більше реальність і каже:
складай свій каталог розтрощеного життя, жінко неспроможна,
 
викидай безжально предмети зі слідами усіх чотирьох стихій
вогню, води, повітря, землі
ми – не вони, ми – не вони, нас так легко не зруйнувати
 
розбити людині старі касети із записами рідних голосів –
значить вивільнити голоси
спалити людині книжки чи фото – значить залишити її наодинці
з її книжками і фото, дати їй безкінечну кількість спроб
наближатися до втраченого – і не могти торкнутися
 
ось тут ми ще були собою попередніми, домашніми людьми,
а ось тут уже – дикі, неприручені, приречені виживати
у світі чужому, на руїнах, повних голосів зі старих касет
поміж двох несучих стін повітря, ми, що вціліли,
 
ми – не вони, ми не вони,
наші спогади вийдуть і помстяться

#переводы #выбор_Оли_Скорлупкиной

Начало этого стихотворения мне показалось парафразом "Мой дядя самых честных правил/ Когда не в шутку занемог".

Мы в редакции обсуждали вопрос об оправданности решения Марины Темкиной перевести это рифмованное стихотворение верлибром. Из этого родился альтернативный перевод текста Бориса Дралюка.

Чем кончилась вся эта музыка

Себя воображая балериной,
которой стоит поступить в Астэр,
жила княгиней в ссылке чин по чину
до гроба тетя, слава Медикейр.

Сервант зеркальный, лебеди, пастушки
(не Мейсен, но Лимож или позднЕй)
и прочего фарфора безделушки —
вот все наследство тетушки моей.

Пакуй весь хлам в пузырчатую пленку
и в лавку антиквара дуй, бутуз.
Нам не понять изысканный и тонкий
советской тети благородный вкус.

и второй вариант концовки — с большим почтением к тете:

Пакуйте в пленку артефакты эти,
раздайте нищим хрупкие дары.
Нам не понять моей великой тети
фарфоровые грезы и миры.

(оба варианта - мой импровизированный перевод с одной поправкой Влады Баронец - у меня было "советской тетки благородный вкус", Влада оправданно заметила, что "тетя" - мягче)

К этому переводу — возражение Марины Темкиной:

"У Бориса Дралюка совсем нет таких залихватских интонаций. А «мой дядя не такой дядя» Псоя Короленко куда как больше подходит для отсылки к началу стихотворения. Этот вариант «раздайте нищим» похож на стих Одена на смерть друга, но не на это стихотворение. Соблюдение формы оригинала в переводе это почти всегда убийство для смысла оригинала. Ну, за редким исключением, которых по пальцам пересчитать."


UPDATE: оконч. вариант:

Себя считая Джинджер, балериной,
которой для успеха нужен Фред,
жила княгиней в ссылке чин по чину
на соцстраховке тетя много лет.

Сервант зеркальный, лебеди, пастушки
(не Мейсен, но Лимож или позднЕй)
и прочего фарфора безделушки —
вот все наследство тетушки моей.

Пакуй дары в пупырчатую пленку,
к старьевщику вези. Мотай на ус:
Нам не постичь изысканный и тонкий
советской тети благородный вкус.

дополнительный перевод и #комментарий_Евгения_Никитина

Boris Dralyuk

Facing the Music

My aunt, who in her mild imagination
was Ginger Rogers lacking an Astaire,
lived to the last a notch above her station,
an exiled queen propped up by Medicare.

A mirrored sideboard’s porcelain swans and swains
(no Meissen, some Limoges, all very late)
amount now to the bulk of her remains:
even en masse, the daintiest estate.

Bring bubble wrap and drive them to the thrift store.
It’s not our place to ponder the true worth
of fragile imitations, fortune’s gifts for
ladies of noble taste and common birth.

Чем это закончилось

Тетушка, скромно воображавшая себя
Джинджер Роджерс, недоставало только Фреда Астэра,
до последнего вздоха жила по высшему классу,
как королева в изгнании на попечении медстраховки для пожилых.

Зеркальный сервант с фарфоровыми лебедями и пастушками
(не Мейсен, несколько лиможских, всё недавнее)
составляют теперь ее останки,
массу изящных безделушек.

Завернем в полиэтилен и отвезем их в секондхэнд.
Не наше дело гадать реальную ценность
этих бьющихся копий, это подарки судьбы для
дам благородных стандартов, простолюдинок по рождению.

Перевод и
#выбор_марины_темкиной
(Опубликовано: The Atlantic, October 2026 issue.)

При первом прочтении стихотворение написано об объектах материальной культуры, оставшихся после смерти близкого человека. Тетушка автора, похоже, прожила жизнь с достоинством, с некоторой претензией на высший класс и позволительной страстью к прекрасному, будь то бальные танцы или фарфоровые статуэтки. Социальное положение иммигрантки на американской пенсии для пожилых, возможно, позволило ей съездить во Францию и привезти эти сувениры, или она могла собирать их в тех же сэконхэндах, куда они и возвратятся, согласно намерениям автора. Может быть, эти безделушки свидетельствуют о некоем желании сохранить европейскую идентичность, хотя бы эстетику декора. Девочек советского послевоенного поколения — нас, бумеров, — бальным танцам учили в школе, а в Америке танцевальные школы для детей и взрослых — всегда обязательно имени Фреда Астэра — имеются практически в каждом населенном пункте. Об этих статуэтках “не Мейсен”, возможно, из Лиможа, Борис Дралюк, поэт, переводчик, редактор журнала Nimrod International Journal. профессор (University of Tulsa), говорит с предельно прозаической-иронической интонацией, как бы понижая качество и этих фарфоровых безделушек и свои эмоции. Он зарегистрировал этот момент своей жизни, когда все как будто замедляется: моторика движения, действия и мысли подчиняются памяти об ушедшей жизни. Те, кому пришлось освобождать квартиры близких от их мебели, одежды и утвари, знают, какая это нелегкая эмоциональная работа иметь дело с как их называют в Америке, “сентиментальными ценностями”. Стихотворение об этом и о круговороте фарфора в природе, и еще о том, что жанр исповедальной поэзии вечен.
Покойная Светлана Бойм, профессор Гарвардского университета, одно время занималась изучением интерьеров нашей общины и изумлялась, что почти у всех в сервантах — они покупались на Брайтоне в магазинах итальянской мебели — стояли разной величины морские раковины, от гигантских до маленьких, привезенные когда-то из отпуска на Черном море, и как раз такие фарфоровые статуэтки. У кого немецкая овчарка, у кого лыжница или теннисистка в манере соцреалистического счастья. Конечно, это не может считаться серьезной социологией рандомных интерьеров, поскольку Светлана Бойм собирала информацию по знакомым и знакомым знакомых, но все же какое-то представление об эмигрантском интерьере она описала. Мы обсуждали тогда содержимое этих интерьеров, похожее на международный социологический (абсурдистский) проект-исследование Комара и Меламида “Выбор народа”, размышляли, какую картину хотят иметь люди в своем интерьере в разных странах.
Я росла в большой ленинградской коммуналке. На письменном столе в нашей комнате стоял фарфоровый Пушкин высотой примерно сантиметров пятнадцать с вдохновенным золотым пером, вернее, он сидел за довольно неуклюжим круглым столиком, типа садового. Кто-то из родственников подарил его моему брату на окончание школы. Мне было семь лет, когда тот старый стол достался мне как первоклашке вместе с Пушкиным, мозолившим глаза радостной лёгкостью творчества, за что часто бывал повернут к стенке. Надо сказать, что у некоторых родственников и соседей в моем детстве еще сохранились настоящие французские фарфоровые безделушки музейного качества, либо непроданные (или наоборот купленные?) в период НЭПа или в блокаду. После 17-го года (прошлого столетия) пролеткульт приговорил такие статуэтки как мещанские, но почти сразу, уже в 20-ые годы, апроприировал эту малую форму в целях пропаганды нового правящего класса рабочих и крестьян вместе с матросами и красноармейцами. В 30-ые годы пропаганда велась уже в эстетике соцреализма и произвела некоторое количество коллекционного китча. С 50-х годов этот жанр расцвел массовым производством, что знаменовало некую реабилитацию, послевоенное возвращение к (буржуазному же) уюту. “Какова реальная ценность этих бьющихся копий” — вопрос, скорее, антропологический. Стихотворение затягивает в этот интерьер, в его эмоциональную насыщенность прощания с близким человеком, с его милыми или смешными привязанностями, но также и с поколенческим пластом культуры, его переставшим быть стильным возвратом к консьюмеризму или тоской по транзитному объекту из времен прекрасной эпохи бабушек и дедушек.

#комментарий_Марины_Темкиной

Иван Барно

***
продолжение рода — в списке увечий —
с утра в пекарне зарождается деятельность.
троллейбусы своим движением прокладывают
маршрут и заносят в себя постояльцев.
молочные железы неба зависли террористической вязью: знак тревоги.
воспоминание — атрибут красоты;
подвижная часть солнца начала протезирование калек.
в торішній шпаківні все ще можна почути гуркіт молотку.

_
источник: сборник «Неизвестное через неизвестное» (Literature Without Borders, 2026)

#выбор_Льва_Оборина

______

Стихи Ивана Барно — торжество агентности: он антропоморфизирует вещи, в обыденной речи считающиеся одушевлёнными, и его поэтический мир наполняется постоянным взаимодействием. Категории сближаются, как те самые «далековатые идеи» из ломоносовского афоризма. Эротическая образность переходит в экзистенциалистскую и политическую.

В этом стихотворении агентностью обладает даже сама деятельность: она зарождается — из обыденного глагола выпирает буквальность, действенность его значения (если продолжение рода, человеческая фертильность, стало увечным, сама идея воспроизводства переходит к донаучным, домодерным представлениям о самозарождении жизни). Картина получается завораживающе-сказочной, но отнюдь не идиллической. Люди в стихотворении почти не появляются — однако вокруг человеческих движений всё строится: троллейбусы обладают собственной маршрутной повесткой, а небо набухает «террористической вязью» (не просто об облаках, напоминающих клубы дыма, но и об угрозе, которая всё время может с неба прилететь). Описательную часть стихотворения нужно отделить от констатирующей: такие строки, как «воспоминание — атрибут красоты» работают на парадоксальную, непрозрачную темпоральность. Наконец, знаменательна последняя строка на украинском языке — «в торішній шпаківні все ще можна почути гуркіт молотку» («в прошлогоднем скворечнике всё ещё слышен стук молотка»). В книге Барно двуязычие принципиально; украинский язык проступает через русский, украинская речь продолжает или завершает русскую, настойчиво даёт о себе знать и смещает акценты. Темпоральность в стихотворении оказывается нездешней, проблематичной для обеих языковых сред. Для неё, пожалуй, можно переприспособить понятие ухронии, которое обычно используют для альтернативной истории, но здесь она скорее обозначала бы время смещённое и разнонаправленное.

_
#комментарий_Льва_Оборина

Текст Александра Фральцова относится к документальной поэзии (для данного автора, кстати, совершенно не характерной) и создан по мотивам презентации одной недавно вышедшей поэтической книги. Какой именно — не имеет значения. Похожие реплики могли прозвучать на многих подобных мероприятиях, и главным героем этого текста является сам язык разговора о поэзии. Такое можно встретить и в рецензиях, и в статьях — да и в целом стандартные приёмы околопоэтического конферанса тесно переплетаются с инструментарием комплиментарной критики. Ограничиваясь лишь монтажом реплик, Фральцов, кажется, не столько иронизирует над подобной речью, сколько изучает её с некоторой долей лукавства — попробуем и мы проследить на примере данного текста типичные черты этого языка.

В первую очередь, обращает на себя внимание ультимативность, стремление назначать вещам и понятиям смысл, утверждая его в виде непреложных истин: «Я скажу вам что происходит», «Это нельзя представить но нужно», «СТИХОТВОРЕНИЕ ЗАНИМАЕТ СИЛЬНУЮ ПОЗИЦИЮ». Да, это так себе сочетается с повсеместно декларируемым демократизмом поэтических сообществ, но не будем придираться, а вспомним, что намерение воспринимать что-то аксиоматически говорит о чувстве уязвимости, страхе потерять опору, который и сублимируется в подобных ультиматумах. Другими словами, говорящий о поэзии в подобном тоне, возможно, подсознательно тревожится из-за её хрупкости.

Во-вторых, многие озвученные в тексте тезисы по сути повторяют представления о поэзии, известные ещё с эпохи романтизма: перед нами нечто загадочное, воспринимаемое интуитивно, существующее по высшим законам природы: «Непонятный, непрояснённый статус объекта / делает эту книгу завораживающей», «нереализованные прикосновения, / аффекты и экстракт воздуха», «использовать стихии против них самих». Всё это специфически переплетается с типичными постструктуралистскими заходами про то, как поэзия должна от чего-то «увиливать», выходить за границы какого-то опыта и что-то «радикально» обновлять. И то, и другое свидетельствует о желании придать поэзии сакральный статус — и вновь отсылает к разговору о её хрупкости и уязвимости.

В-третьих, предельная насыщенность подобного языка терминологией, над которой не подшучивал только ленивый, доходит в тексте Фральцова до кристально сияющей чистоты: отрезок про «парадигматический кунштюк» следует поместить в палату мер и весов как эталонный образец высказывания о поэзии. Дезориентация, наступающая при его многократном прочтении, нуждается в дополнительном осмыслении — возможно, говорящий и сам в некоторой степени дезориентирован, и забивание наукообразных свай посреди абстрактных метафор помогает ему освоиться в хаосе и почувствовать хоть какую-то почву под ногами. Ну а иногда это просто красиво: «оксюморон тянет руку к дизъюнктивному синтезу» — разве не круто, как будто Oxxxymiron тянется к синтезатору.

У кого-то может возникнуть вопрос: ну и что? Не маловато ли всех этих наблюдений для того, чтобы строить на них поэтический текст? Или ещё шире: в чём поэзия в тексте Александра Фральцова? Мне кажется, она проявляется в неожиданных вторжениях мира, лежащего за пределами внутрицехового разговора о «десубъективированном субъекте»: строптивый «компьюктор», отказывающийся включать видео, бабушка, ругающаяся на «американские клёны», «пластиковые ночники в форме грибов» и т.п. На мой взгляд, эти мелочи куда лучше подходят на роль опоры, помогающей смириться с хрупкостью поэзии — впрочем, не буду лукавить и говорить, что всё понимаю.

#комментарий_МА

Дайджест новостей поэзии

Обновились два вида волн: "5-я волна" и просто "Волны".

Выбранные публикации: Мика Бартошевич-Жагель (Vmesto. media), Лиза Хереш ("Несовременник"), Александр Скидан ("Новый мир").

Книги: Вася Бородин, Данил Файзов, Егор Зернов, Наталия Азарова, Йан Илошвай, Лопе де Вега, Ирина Чуднова. Кирилл Марков "Нахальство знать, что это стихи. Как полюбить современную поэзию?", Кирилл Корчагин "Кто говорит? «Я» и «Мы» в русской поэзии ХХ — начала XXI века".

Статьи и интервью: Мария Степанова в интервью Борису Кутенкову. Алексей Деревянкин о Семене Кирсанове. Интервью Владимира Кошелева с Алешей Прокопьевым. Представление книги Владислава Черейского. Михаил Эпштейн "Рождение Сверхчитателя". Леонида Гозман "Берлинская ярмарка как обезболивающее".

Подкасты: Беседа Линор Горалик с Александром Скиданом. Обсуждение прозаического цикла Софьи Сурковой "Вымышленные биографии". Запись встречи с Галей Рымбу. Подкаст Анны Малкович с Сергеем Ханом. Алёша Прокопьев в интервью Геннадию Чернову.

Кринж: Телеведущий Леонид Якубович получил членский билет Союза писателей России.

Разное: Письмо Жени Беркович из колонии. Краудфандинг на новую книгу Лизы Хереш. Презентация книги «LENINGRAD-89: Американские поэты в остраненной стране». Разговор о блэкаут поэзии.

Дайджест поэтических мероприятий от Кирилла Хвостенко.

Умер поэт и философ Александр Мисуров.

Что-то важное упустили? Напишите в комментариях.

#дайджест_новостей_поэзии@metajournal

Вячеслав Попов

БРОДИЛКА-СТРЕЛЯЛКА

ваши все и наши все
шли на сашу по шоссе
жуткие смердячие
мертвецы ходячие

саша по полю пошла
саша девушку нашла
целочку из сказки
в самой лучшей смазке
ладную нарядную
десятизарядную

саша сушек не сосала
саша душу не спасала
обходилась в целом
оптическим прицелом

Источник: альманах "Хижа"
#выбор_Евгения_Никитина

Стихотворение, вывешенное в последней "Хиже", на деле написано в 2017 году. Вячеслав Попов пересобирает детскую скороговорку. Саша не идет по шоссе, а идут на нее. "Ваши все и наши все" особенно интересно тем, что различие между "нашими" и "вашими" тут практически снимается. Для Саши обе совокупности принадлежат одной категории - "мертвецы ходячие". Зомби - стандартный враг в шутерах, но одновременно с ним ассоциируются люди с промытыми пропагандой мозгами.
Чтение в 2017 и 2026 г. - разный опыт. То, о чем можно было бы рассуждать как о геймификации восприятия/ видеоигровой эстетике, как о метафоре, cегодня читается почти буквально. Саша в финале отказывается и от сушки и от спасения души, то есть и от детства, и от религии как двух прежних форм существования — и получает вместо них одну, милитарно-сексуальную. Даже встреченная девушка оказывается винтовкой. Здесь человеческое и техническое меняются свойствами. Сама Саша становится все менее телесной, зато оружие получает все признаки тела и сексуального объекта: девственность, смазку, ладность, нарядность. Происходит своего рода эротическая инвестиция в технику.
Любопытно сравнить это с самым известным стихотворением покойного Андрея Егорова примерно 2008-го года (оно представлено в подборках этого года):

шла Саша по шоссе и сосала сушку
шла Саша по шоссе грея телом нательный
крестик
и ладанку с частицей мощей святого Стефана
шла Саша по шоссе мимо шуршали шины
незнакомые тормозили рядом предлагали
подбросить
не за так но не слишком настойчиво то ли
крестик
помогал то ли дюжий ангел-хранитель
за правым плечиком
шла Саша по шоссе из Питера в Выборг
сбежав от злой мачехи и ее вредных дочек
препоясавшись полынью по голому телу
под майкой
как учила мама когда еще была мама
шла Саша по шоссе в короткой стрижке седые
прядки
девятнадцати лет пережить предпоследний
и предпредпоследний
страх от такого смеется и мужики седеют
шла Саша по шоссе и что-то в уме считала
на лето найду работу сниму квартиру
тетка и слова не скажет но у нее же
своих четверо в полуторке куда еще
шла Саша по шоссе камогрядеши Саша
спрашивал временами дюжий ангел за правым
плечиком
отвечала а осенью восстановлюсь в институте
попробую выбить комнату в общаге будет
трудно
но мне сказали под кого надо лечь надо лягу
потом замолю дюжий грустно качал кудрями и
какое-то время они шагали молча
шла Саша по шоссе а следом угрюмый ангел
препоясавшийся как муж а все мальчик
ножом по сердцу думал он ножом по сердцу
ты мне будешь брат я тебе сестра она
говорила
ну что я что я что я мог ей ответить

У Егорова другая Саша, у нее есть биография. Саша Вячеслава Попова - чистая функция. Можно сказать, сменилась сама антропология текста: где у Егорова человек и нравственная коллизия, у Попова - аватар, противники и предмет экипировки. У Егорова Саша живет в религиозной парадигме, у Попова "Саша душу не спасала". У Саши Егорова за плечом ангел, Саша Попова обходится оптическим прицелом. Телесность тоже дана иначе: тело как валюта у Егорова ("лягу, потом замолю") против тела-оружия ("в самой лучшей смазке"). Сексуальность Саши у Егорова — цена выживания, у Попова она перенесена на винтовку и таким образом отменена. У Егорова сказочность разлита по всему тексту: злая мачеха, вредные дочки, защитная полынь и т.д. Это одновременно социальный реализм, житие и страшная сказка. У Попова вся сказка схлопнулась до одного сказочного помощника - ружья. Саша у Егорова идет по шоссе, у Попова - сходит с него в поле. Думается, траектория страны именно такова: от Саши Андрея Егорова к Саше Вячеслава Попова.

#комментарий_Евгения_Никитина

#переводы

Чус Пато

Думая об Антоне Рейша

1
Во всех порах 
в пневмах 
в дыхании крапивы
в словах что выходят изо рта которые мы никогда не сможем увидеть 
душа
пиши
прошлое что никогда не закрывается

2
Облако способно родить грозу молнию и гром 
облако — дом грозы
гроза — это оптическая и звуковая дорожка
оптическая дорожка облака образована написанием стихов не являющихся последними
но прежде всего написанием последних стихов
последний стих — это стратегия противоположная знаку 
звуковая дорожка облака состоит из всех стихов 
но прежде всего из тех что память никак не может забыть 
облако определяется скоростью света и менышей скоростью звука 

последний стих работает внутри совокупности стихов облака 
он не входит в цикл или же 
сам является циклом
он по сути находится вне совокупности 
мы это высказали 
это кораблекрушение

так мы мыслим 
спрашиваем себя
почему бы не писать только последние стихи?

без облака без грозы
мы никогда бы не сумели воспринять последний стих
стих отрицает связь между буквой и значением 
верный направлению стих порождает роды 
то время что отрицает 
что не означает

в силу этой причины мы пишем облака и грозы
пишем облака и грозы потому что отрицаем бессмертную природу стихотворения
пишем океаны плавания и острова потому что утверждаем живую и смертную природу стихотворения
необходимость
вольность стихотворения

Мы пишем океан 
ветер ведущий лодку к острову 
вечно непокорному 
остров — это стих вне нормы
невозможная совокупность последних стихов
мы возвращаемся к родам
возвращаемся к антилопе
последний стих живет в черной шкуре антилопы он
противостоит оптической мощи молнии 
грохоту грома 
так мы мыслим это

Гроза, плавание, антилопа 
та что состоит из стихов 
и включает последний стих
или несколько последних стихов или совокупность ветров 
что ведут нас к острову

стихи что не делают различий между светом и тьмой 
стихи без анжамбеманов 
остановленные
они покидают рисунок борозды 
они — горизонтальная координата 
они выживают в грозу 
переживают океан 
остров 
роды 
черную антилопу

мы можем это объявить

3
Психика обитает в различных видимых и невидимых органах тела
если мы так это мыслим 
в органе-облаке 
в органе-грозе 
среди прочих возможностей 
в органе черных парусов
в черной шкуре антилопы что не подлежит жертвоприношению и задает смысл
верность направлению рожденному из родов (из зачатия)
и противоположному любой референциальной привязке 
психика это облако оказывающее сопротивление архаичному
значению 
во лбу

(Перевод с галисийского Филиппа Николаева)

Источник: Перевод 2’2026


#выбор_Сергея_Хана

#inmemoriam

Александр Мисуров
(1985 - 2026)

МАТЬ

кого же я раздавила в битве, не снег же
смертельная погоня за нежностью
столько мякоти на белом, и даже
зимняя туча сошла шлемом
на голову
лобзания мои остры, олененок
вдохни еще как я обожаю тебя всем лоном
нашего леса, нашей детской без обитателей
мы одни оставляем лапы на насте
и след в след давим волчью ягоду
которую не принесешь волчонку

я такая же как ты с небесным взглядом
такая же как ты младенец
мы встречаемся точно в срок
у колыбели обетованной проталины

Встреча с этим текстом стала внутренней пересборкой представления не столько о перцепции формы текста, сколько о поэтике текстов Анастасии Зеленовой. Прежде знакомые формулы угадываются: молчание, присутствие мира в сознании поэта с выходом в пространство вовне, последующая невидимая тонкость связи с этим миром, метафизическое ощущение тишины.

Стихотворение почти сразу начинается с молчания: первые две строчки одновременно и продолжают неозвученный текст, воссоздавая ощущение чего-то знакомого (мы знаем, что есть белые нитки, мы знаем кого-то), и впервые приходят в мир. Но это начало конечно: оно — отрывок речи, брошенный в свет. На это указывает и несоответствие длины первых двух строк (одна длиннее другой в два раза), и тире, после которого следует отступ — умолчание одновременно и графическое, и вербальное. Резко меняется тема: прежде о ком-то дергающем за белые нитки, теперь — благодарность звезде и луже, которые в своей полярности и на уровне эстетической природы (возвышенное и безобразное), и на уровне пространственного расположения (небо, верх — земля, низ) максимально разведены в картине мира поэта. Дисгармония соприсутствия прекрасного и безобразного дублируется и в словосочетании «некрасивое лучшее», одновременно подчеркивающим негативную оценку (некрасивое) и положительную (лучшее). Дублирование формулы усиливает дисгармонию в мире, но одна строфа нивелирует ее:

что ждёшь
меня
и звуки —
хрупкие,
разбросанные чтобы и не собрать

Текст сходится в одной точке «ты», в обращении, которое относится и к звезде, и к луже по отдельности (ты, звезда / ты, лужа), и к ним обеим (ты, звезда и лужа), и к чему-то их объединяющему (возможно, кому-то). Напряжение достигает своего пика и на уровне графики: каждая строка — новое слово, каждая строка — расширение присутствия слова поэтического в мире, каждая строка — утверждение с последующей «чеканящей» паузой при спуске по тексту, каждая строка, ее слово, — новая ударная доля, не теряющаяся на фоне других. Но мир стихотворения не терпит такой плотности и рассыпается на хрупкие звуки, разбросанные по миру, «чтобы не собрать».

Самостоятельное слово, обретшее место в молчании и дисгармонии, так же графически распадается на слоги, одновременно дублируя и принятую запись, и транскрипцию: «ты-рам-вай», «паро-воз». Отзвуки распадающихся слов организуют строфу при помощи аллитерации на дрожащий [р] и щелевые [с] и [щ]: мы слышим «разбросанность» звуков, но собирает их поэт, тем самым проявляя себя как творец.

Этот процесс восстановления происходит в момент творения стихотворения: да, обретенное звучание обретает свое место при помощи поэта, но против неба он не может пойти. Строка «просвистит неужели же всё ещё паро-воз» за счет вопросительной частицы «неужели» предполагает финаль в виде вопросительного знака, но его нет. Почему? Поэт дает нам ответ:

так и небо в себе немеет
отменяет любой вопрос, —

и дарит нам гармоничный конец стихотворения, соединяющийся с началом посредством обращения к образу неба. И круг замыкается: небо —> мир (звезда и лужа) —> я (в форме «меня», находящейся графически в самом центре стихотворения) —> мир (ты-рам-вай и паро-воз) —> небо. И наступает тишина.

#комментарий_Юлии_Токаревой