mundo vacío

В комнате было тихо. Лишь изредка по стенам и потолку пробегали отблески света проезжающих мимо машин. Он лежал на спине, в углу губ застрял привкус несказанных слов, а в груди — привычная тяжесть ожидания.

Он тянулся к телефону как к спасению. Голосовые были для него проще печатного текста, не смотря на то, что порой голос мог стать предателем.

⠀Записать голосовое.

— Эй… — прозвучало глухо, чуть хрипловато, словно он говорил через сон. — Я тут… подумал о том, что ты говорил вчера… ну, про проект, этот твой новый танец на отчетник. Я нашёл классный трек. Мягкий и как раз подходит под те движения, которые ты хотел включить. Ты бы мог… — он запнулся, сделал вдох, выпуская воздух медленно. — В общем, могу скинуть, если хочешь. Не знаю. Ты, наверное, занят сейчас… а я обещал поискать что-нибудь для тебя. И просто… соскучился.

Слова упали, и он, не прослушивая, нажал «отправить».

Секунды растянулись, как резина. Юнги ждал, потому что Хосок обычно отвечал сразу. Его светлый мальчик с ярким смехом и неуёмной энергией всегда возвращал ему мир обратно.

Экран вспыхнул. Сообщение. Он расплылся в слабой улыбке.

Но улыбка исчезла, едва он прочёл ответ.

⠀Хосок:
Юнги, я не люблю голосовые. Честно. Ты так часто их присылаешь, и это уже немного… надоело.

Слово «надоело» резануло по сердцу. Как лезвие. Без предупреждения. Юнги прокрутил сообщение ещё раз. И ещё. Он пытался найти там другое значение, спрятанное. Но там было пусто, и всё слишком чётко.

Он хотел ответить сразу. Набирал фразу и стирал. Переписывал. Удалял. Слишком сухо. Слишком обиженно. Слишком… правда.

В конце осталась всего одна короткая фраза.

⠀Юнги:
Хорошо. Я понял тебя.

Точка. Без лишнего. Без обвинений. Без объяснений, почему он вообще выбрал голос, чтобы быть хоть чуточку ближе. Чтобы Хосок слышал, как его имя звучит у него на языке.

Прошла минута. Две. Три. И снова вспыхивает экран.

⠀Хосок:
Прости. Я не хотел тебя обидеть. Мне правда не очень нравятся голосовые, сложно сосредоточиться… я часто прослушиваю на ходу и… ну, надеюсь, ты не расстроился. Я позже обязательно послушаю.

Расстроился? Как будто он мог не расстроиться.

Юнги смотрел на это извинение и чувствовал, как что-то тихо осыпается внутри. Не громко и не драматично. Просто обвал, который заметит только он сам, потому что там, внутри, было место для Хосока.

Пальцы зависли над клавиатурой. Он думал, как сказать, что всё в порядке. Что он не станет больше навязываться. Что его голос будет жить в горле, а не в мессенджере.

⠀Юнги:
Всё нормально.
Я просто… привык делиться с тобой тем, что первым приходит в голову. Боялся мысль быстро потерять.
Но могу писать. Не проблема.

Ему хотелось добавить: «Если так ты сможешь в ответ полюбить меня». Но он стер лишнее, оставив ложь, гладкую как стекло.

Секунда. Отправлено.

И затем — молчание. Так хотелось удалить то голосовое, в котором признался, что скучает, но теперь выглядело бы странно.

Он держал телефон обеими руками, словно тот был хрупким сосудом с его сердцем внутри. И думал, что, может быть, любовь — это и есть способность стирать собственный голос, чтобы не мешать любимому дышать.

За окном шёл дождь, тихо стучали капли. Самое подходящее сопровождение тому, как медленно уходит под воду человек, который никогда не признается, что тонет.